Еще ты здесь, в юдоли дольней... 
Как странен звон воздушных струн!
То серо-блещущий летун
Жужжит над старой колокольней.

Зинаида Гиппиус, «Zepp'lin III»

Зинаида Гиппиус. Дневники, воспоминания

Черные тетради (1917—1919)

336


ЧЕРНЫЕ ТЕТРАДИ
(1917 — 1919)


<1917>


7 ноября, вторник (поздно)

Да, черная, черная тяжесть. Обезумевшие диктаторы Троцкий и Ленин сказали, что если они даже двое останутся, то и вдвоем, опираясь на «массы», отлично справятся. Готовят декреты о реквизиции всех типографий, всей бумаги и вообще всего у «буржуев», вплоть до хлеба.

Госуд<арственный> Банк, вероятно, уже взломали: днем прошла туда красная их гвардия, с музыкой и стрельбой.

Приход всяких войск с фронта или даже с юга — легенды. Они естественно родятся в душе завоеванного варварами населения. Но это именно легенды. Фронт — без единого вождя, и сам полуразвалившийся. Казакам — только до себя. Сидят на Дону и о России мало помышляют. Пока не большевики, но... какие же «большевики» и эти, с фронта дерущие, пензенские и тамбовские мужики? Просто зараженные. И зараза на кого угодно может перекинуться. И казаки пальцем не пошевелят для вас, бедные россияне, взятые, по команде немцев, в полон собственной чернью.

Знаменитая статья Горького оказалась просто жалким лепетом. Весь Горький жалок, но и жалеть его — преступление.

Манухин — человек удивительный. Всякий день ездит в крепость. Весь надрывается, чтобы помочь заключенным. День и ночь то с «женами», то у нас, то еще где-нибудь. Сегодня с этой еврейкой Галиной, женой Суханова-Гиммера, полтора часа возился.

— Понимаете, я ей втолковывал всячески. Она сначала Бог знает что плела, а потом будто одумалась. Ведь я как ее ругал!


337


— А она кто же?

— Да большевичка! Сначала за русским была замужем, потом к Суханову перешла, стала интернационалисткой, а потом демонскими глазами Троцкого пленилась, влюбилась и партийной большевичкой заделалась. Хорошо, что роль ее там невидная. Теперь уж, говорит, не влюблена. Однако поеду, говорит, завтра к Троцкому, скажу о министрах. Обещала. Флюс у нее, да я потребовал, пусть с флюсом едет... Небось, все его гвоздикой украшала — ездила...

Что это, уж не тот ли свет? Большевичка с флюсом и с цветами к Бронштейну, который ломает Гос<ударственный> Банк, комендант Петропавл<овской> крепости, сообщающий Манухину, с неизвестными целями, что «из Трубецкого бастиона есть потайной ход, только забит», расстрелянная тяжелыми орудиями русских, под командой опытных «военнопленных», Москва, уголовный парень в политической камере (весьма приятно там себя чувствует), сотни юнкеров убитых (50 евреев одних), фронтовые войска, пожирающие колбасы красногвардейцев... Эти «массы», гудящее, голодное зверье... Что это? Что это?


8 ноября, среда

Мое рожденье. Выпал глубокий снег. Поехали на санях. Ничего нового. Тот же кошмар длится.


10 ноября, пятница

Длится. Сместил Ленин верховного главнокомандующего Духонина. Назначил прапорщика Крыленко (тов. Абрама). Неизвестно, сместился ли Духонин.

Объявлено самовольное «перемирие». Германия и в ус не дует, однако.

Далее: захватили в Москве всю золотую валюту. Что еще? «Народн<ых> соц<иалистов>» запретили. За агитацию любых списков, кроме ихнего, бьют и убивают. Хорошенькое Учредительное Собрание! Да еще открыто обещают «разогнать» его, если, мол, оно не будет «нашим».


11 ноября, суббота

Барометр (настоящий) стоит на «буре». Я сегодня очень огорчилась... но мне советуют этого не записывать. Рабство вернулось к нам — только в страшном, извращенном виде и


338


в маске террора. Не оставить ли белую страницу в книге? Но ведь я забуду. Ведь я не знаю, скоро ли вернется свобода... хотя бы для домашнего употребления. Ну что ж. Проглотим этот позор! Оставим белую страницу.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .


15 и 17 ноября

Пусть и на эти два дня остается белая страница. Довольно одной. Ведь подробности я забуду!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .


18 ноября, суббота

Со мной что-то сделалось. Не могу писать. «Россию продали оптом». После разных «перемирий» через главнокомандующего прапорщика, после унизительных выборов в Учр<едительное> Собрание, — под пулями и штыками Хамодержавия происходили эти выборы! — после всех «декретов» вполне сумасшедших, и све<рх> безумного о разгоне Гор<одской> Думы «как оплота контрреволюции» — что еще описывать? Это такая правда, которую стыдно произносить, как ложь.

Когда разгонят Учр<едительное> Собрание (разгонят!) — я, кажется, замолчу навек. От стыда. Трудно привыкнуть, трудно терпеть этот стыд.

Все оставшиеся министры (соц<иалисты>), выпустив свою прокламацию, скрылись. А те сидят.

Похабный мир у ворот.

Сегодня, в крепости, Манухин, при комиссаре-большевике Подвойском, разговаривал с матросами и солдатами. Матрос прямо заявил:

— А мы уж царя хотим.

— Матрос! — воскликнул бедный Ив. Ив. — Да вы за какой список голосовали?

— За четвертый (большевицкий).

— Так как же...??

— А так. Надоело уж все это...

Солдат невинно подтвердил:

— Конечно, мы царя хотим.

И когда начальствующий большевик крупно стал ругаться — солдат вдруг удивился, с прежней невинностью:

— А я думал, вы это одобрите...


339


Не угодно ли?

С каждым днем большевицкое «правительство», состоявшее из просто уголовной рвани (исключая главарей-мерзавцев и оглашенных), все больше втягивает в себя и рвань охранническую. Погромщик Орлов-киевский — уж комиссар.

Газеты сегодня опять все закрыли.

В Интимном Театре, на благотворительном концерте, исполнялся романс Рахманинова на (старые) слова Мережковского «Христос Воскрес». Матросу из публики не понравился смысл слов (Христос зарыдал бы, увидев землю в крови и ненависти наших дней). Ну, матрос и пальнул в певца, в упор. Задел волосы, чуть не убил.

Вот как у нас.

Лестница Смольного вся залита красным вином и так заледенела. А ведь это Резиденц-Палас1!


26 ноября, воскресенье

Газета «День» превратилась в «Ночь» — после первого закрытия; в «Темную Ночь» — после второго; вышла «Полночь» — после третьего. После четвертого — «В глухую ночь», а потом совсем захлопнули. Сегодня вышла Однодневная газета — писателей, а днем был митинг. Протест против удушения печати. Говорили многие: Дейч, Пешехонов, Мережковский, Сологуб... Горький не приехал, сославшись на болезнь. А на подъезде мы его встретили идущим к Манухину — угрюмого, враждебного, черного, но здорового. Не преминули попрекнуть. Но, я думаю, он боится. Боится как-то внутренно и внешне...

«Они» — остервенели после «взятия» Ставки с растерзанием Духонина, после езды к германцам с мольбою о перемирии. Ездили туда, между прочим, и два провокатора: не вполне уличенный — Масловский, и вполне — Шнеур-Шпец. Этого прап<орщик> Крыленко возвел в полковники.

Но тотчас и разразился скандал. Нечего делать, б<ольшеви>ки «отозвали полковника».

Сообщили по прямому проводу от немцев в Смольный: не мирятся немцы! предлагают такие условия, что... Смольный их даже не объявляет. Не хочет сразу. Готовит к ним свой «преданный народ». А парламентерам велел пока пришипиться и там где-нибудь посидеть.


340


Полагаю, что условия немцев довольно просты. Вероятно, вроде следующих (если не хуже): «север России — наша колония, оккупированные местности отделяются, отходя к нам, Финляндия — наш протекторат, Петербург — порто-франко, второй Гамбург». И еще что-нибудь, соответственно.

Большевики повертятся, «приготовят» свой «народ» — и примут в конце концов. Что им? Но раньше надо устроить домашние дела: выбрать новую, свою, цельную большевицкую гор<одскую> Думу — завтра. Изничтожить Учредительное Собрание — послезавтра.

Готовится сражение под нашими окнами. Всю комиссию по выборам уже арестовали. В Таврическом Дворце пусто. Прибывающих членов Собрания систематически арестовывают тоже. В Смольном лихорадочное оживление.

Юг непонятен: не то легенды, не то сражения.


27 ноября, понедельник

Учред<ительное> Собрание завтрашнее — отложено. Большевики еще со своей городской думой не справились — это одно. И другое — они требуют minimum'a 400 человек наличных, прекрасно зная, что из-за их действ выборы по России фактически замедлились. Прибывающих они рассчитывают пока планомерно арестовывать.

К дружеской Милюкову семье сегодня явился «член воен<но>-рев<олюционного> комитета» с тайным предупреждением: пусть Милюков не приезжает... Субъекта естественно встретили как провокатора, на что он сказал: как хотите, а только я б<ольшеви>ков ненавижу, и нарочно с ними, чтобы им вредить и мстить, они у меня сына убили...

Хоть У<чредительное> С<обрание> отложено декретом официально, гор<одская> Дума (настоящая) назначила на завтра шествия и манифестации. Посмотрим. Дворец охраняется большевицкими латышами.

Манухин уже видел сегодня Шнеура-Шпеца, члена первой мирной делегации к германцам... в крепости! Пухлые черные усы над губой, к щекам закручены, вид Альфонса, в полковничьем мундире, орден.

— Я лишь на несколько дней! Пока выяснится недоразумение! Буржуазные газеты затравили меня! Выдумали, что я был охранником при Николае! Я сам, по соглашению с Сов<етом> Народн<ых> Комиссаров, решил сесть сюда, до полного выяснения моей невинности! Пусть не ложится


341


тень на Совет! Я готов. Ведь Могилев — это я взял! Я первый Народный Полковник!

А вот серьезная неприятность.

Заключенные министры — Кишкин, Коновалов, Терещенко, Третьяков и Карташев, томясь и все-таки не понимая реально того, что происходит (это мы, «на воле», принюхались к невероятному), издумали глупую штуку. Воображая, что Учр<едительное> Собрание соберется 28-го (опять мы-то знали — не соберется), написали коллективное обращение к «Г<осподину> Председателю Учр<едительного> Собр<ания> для оглашения». Подтверждают свою бывшую и настоящую верность Вр<еменному> Пр<авительст>ву, не признают власти «захватчиков», незаконно держащей их в заточении, и заявляют, что лишь ныне складывают с себя полномочия и передают их Учр<едительному> Собранию.

Сегодня утром явился к нам Ив. Ив. Манухин с этой бумажкой, переданной ему тайно. Настоятельная просьба заключенных — чтобы заявление непременно завтра было опубликовано во всех газетах.

Я Ив. Ив-ча не видала. Димы не было дома, Дмитрий направил И. И. к секретарю Коновалова. И лишь вечером выяснилась вся безумная досада: эти наивные пленники, передав свое заявление Ив. Ив-чу, в то же время передали его... официально, коменданту крепости! Для Смольного! И напечатать в газетах хотели, боясь, что Собрание откроется, а Смольный не успеет передать заявления «Г-ну Председателю». Что ж вышло? Когда вечером Дима помчался к Паниной и в газеты, оказалось, что уже во всех редакциях эта бумажка есть. Очевидно, во всех большевицких тоже.

И выйдет лишь новый «криминал», вроде недавнего «заявления от Вр<еменного> Пр<авительст>ва, подписанного освобожденными мин<истрами>-социалистами, после которого все газеты закрыли, а подписавшихся бросились арестовывать. Да они брызнули врассыпную и скрылись.

Эта же «новая гидра», к радости большевиков, уже в их руках, — в крепости. Что они сделают? Да что захотят! Вот все грозятся их в Кронштадт отправить...

О, лояльнейшие, уважаемые, умные «реальные» политики! Издумали! Поняли! Коменданту честь честью подали! Не видят никогда, с кем и с чем имеют дело. Не я буду, если все выбранные в У<чредительное> С<обрание> кадеты не явятся прямо сюда (хоть бы Милюкова-то попридержали!) в полной убежденности, что «как члены Высокого


342


Собрания, они полноправны и неприкосновенны»... А вот прикоснутся, еще бы! Надо же видеть, что делается и КТО нами овладел!

Мы спрашиваем, в морозной, мгляной тьме, на углу, газеты. Только одна!

— Какие ж, когда они все заторможены? — отвечает мне серьезный «пролетарий». И продолжает: — Обещали хлеба, обещали землю, обещали мира... на тебе! Ничего, видать, и не будет.

— А вы чего ж верили? — спрашиваю.

— Дураки верят... Сдурили тебе голову, как есть...

В воздухе пахнет террором. Все время, с разных концов... Стоит ли пачкаться? И все-таки, в отличку от бывшего белодержавия это краснодержавие — безликое, массовое. Не должен ли и террор быть массовый, т. е. сражательный, военный? Недаром главная у нас легенда — война юга с севером, Каледина с большевиками.

Увы, только легенда!

В «Русских Ведомостях» от 21 ноября напечатан фельетон Бориса «К выступлению большевиков» — о Гатчинских днях. Протокольный, строгий, как всегда у него, и очень любопытный. Все мои гаданья и предположенья — в конкретной одежде фактов. Все, как я думала и строила по отрывочным сведениям. Керенский продолжал свою страшную линию. (И на диване, очевидно, валялся!) Борис был там почти все время. Сделать уже ничего было нельзя. Разложение воли Керенского заразило всех, давно. А Ставка! А Духонин!

У нас, в ночь оргии у Зимнего Дворца, на 24-е, в подвале стояло вино на аршин. И ворвавшаяся банда, буйствуя, из-под ног пила и люди падали... «Залились!» — хохочет солдат.

Утопленниками вынули.


28 ноября, вторник

Проснулась от музыки (над головой у меня открытая форточка). Морозу 10°, но светло, как весной.

Бесконечная процессия с флагами — к Таврическому Дворцу, к Учредительному Собранию (которого нет).

Однако, это не весна: толпа с плакатом «Вся власть Учр<едительному> Собранию!» — поразительно не военная и даже не пролетарская, а демократическая. Трудовая демократия шла. Войскам большевики запретили участвовать:


343


«Темные силы буржуазии задумывают контрреволюционное выступление...» (Офиц<иальные> «Известия» сегодня).

Красногвардейцы с гиком, винтовки наперевес, кидаются во всякую толпу: «ррасходись!»

В редакции «Речи» — солдаты. На углах жгут номера газеты, из тех 15 тысяч, которые успели выйти.

И как по программе: выследили по известным адресам (теперь у них много кадровых сыщиков) кадетский ЦК, в семь часов утра арестовали граф<иню> Панину, у нее устроили засаду и пошли катать прибывающих членов Учр<едительного> Собрания. (Не была ли я права, утверждая, что «прибудут»?).

Уже арестовали Шингарева, Кокошкина и стольких еще, что я и не перечисляю.

Мы нейдем, конечно, к Думе: это тебе не март! Говорили, будто одна плакатная толпа на руках поднесла к Дворцу Чернова, «селянскую владычицу», и он, будто бы, махал платочком. А другие, будто бы, вступили с «верными» латышами в разговор, упрекали их, что они двери народные хранят, а те отворили: пожалуйте! Произошло, будто бы, братанье... Однако я никаким очевидцам не верю. Что там кто видел? Тьма, морозный туман, красная озорь гикает...

Был С. Н. Вот этот много рассказывал интересного и верного... Между прочим: в первой делегации к немцам, кроме добровольца Шнеура, были несколько взятых «захватным путем»: генерал, какой-то картонный рабочий (первый попавшийся) и такой же мужик: этого схватили с веником, из бани шел. Повлекли, он так до конца и не понял, куда, зачем?

Теперь отправилась другая «делегация», — торопятся! Абсолютно очевидно, что которая-нибудь, если не эта, вернется с «миром» на тех условиях, которые прикажет подписать Германия.

Я так, сравнительно, мало пишу об этом потому... что мне слишком больно. Это, в самом деле, почти невыносимо. Этого ведь не забудешь до смертного часа. Да и потом... Позор всей земли упал на Россию. Навек, навек!

«Беспамятство, как Атлас, давит душу...»

Быть русским... Да, прежде только на матерей нельзя было поднять глаз, а теперь — ни на кого! и никогда больше. Лучше бы нам всем погибнуть. Вспоминаю: «...смерть пошли, где хочешь и когда хочешь, — только без стыда и преступленья...»


344


Я не думаю, чтобы все-таки удалось им, посредством репрессий, арестов и т. д., подменить Учр<едительное> Собрание, т. е. успеть подтасовать под себя так, чтобы заставить одобрить и свой «похабный» мир, и свои декреты, и самих себя. А потому я думаю, что они его обязательно разгонят (если соберут).

На Юге — неизвестность, но, кажется, совсем не хорошо.

Тяжело, что никогда европейцы не поймут нашей трагедии, т. е. не поймут, что это трагедия, а не просто «стыд и преступление». Но пусть. Сохраним хоть и мы, сознательные, культурные люди, последнюю гордость: молчания.


29 ноября, среда

Планомерные аресты прибывающих кадет продолжаются. В «Известиях» (это единственная сегодня газета) напечатан декрет, которым кадеты объявляются ВНЕ ЗАКОНА и подлежащими аресту сплошь.

Вчера таки было что-то вроде заседания в Тавр<ическом> Дворце; сегодня оно объявлено «преступным», стянуты войска, матросы (уже не латыши), и никто не пропущен. Арестовали столько, что я не знаю, куда они их девают. Даже «отдано распоряжение» арестовать Чернова.

Сегодня у нас был Mr. Petit. Очень любезен, но — не знаешь, куда девать глаза. Они (французы посольства) решили терпеть до крайности, ибо «ведь уехать — это уже последнее». Считает, однако, все конченным. Сепаратный мир неизбежным (позорный) и продолжение войны союзников с Германией тоже неизбежным. О, у них есть достоинство, и честь, и все то, без чего погибает народ.

Уже перейдена, кажется, возможность воспринимать впечатления, и, кроме перманентного сжатия души, как-то ничего не ощущается.

Мороз. На улицах глухо, стыло, темно, молчаливо. Зимний, — черный по белому, — террор.

Въезд наших владык-шпионов с похабным миром ожидается в конце недели.


30 ноября, четверг

Пришел Манухин, весь потрясенный, весь смятенный: он покинул пленников Трубецкого бастиона. Сегодня. Сегодня арестовали ту следственную комиссию, врачом которой он


345


состоял, при Вр<еменном> Пр<авительст>ве, для царских министров в бастионе. Теперь, чтобы продолжать посещения заключенных, нужно перейти на службу к большевикам. Они — ничего, даже приглашали остаться «у них». Вообще — вот замечательная черта: они прежде и паче всего требуют «признания». И всякие милости готовы даровать, «если, падши, поклонишься им».

Манухин удивительно хороший человек. И больно до жалости было глядеть, как он разрывается. Он понимает, что значит его уход оттуда для несчастных.

— Мы сегодня вместе плакали с Коноваловым. Но поймите, — они все поняли! — ведь это уж не тюрьма теперь, это застенок! Я их по морде должен все время бить! Если б я остался (я так этим приглашателям и сказал), я бы стал кричать, что застенок! Ведь там они с веселыми лицами сегодня понасажали членов Учр<едительного> Собрания и говорят — это первые, а мы камеры убираем, готовим для социалистов. Вот хоть бы Церетели... Все «враги народа». Кокошкин, совершенно больной, туберкулезный, его в сырую камеру посадили... (ну, я ему сухую отвоевал). Ничего у них нет, ни свечей, ни одежды...

— А караул?

— Плохой очень. Теперь одни эти озверелые красногвардейцы. У заключенных очень серьезное настроение; новые более нервны, прежние сдержаннее, но все они готовятся и к смерти. Коновалов передал мне духовное завещание, посмертную записку... Да ведь это ужас, ужас! — кричит бедный Ив. Иванович. — Ведь это конец, если б я к «ним» на службу пошел! Как сами заключенные стали бы на меня смотреть? И как бы я им помогал? Тайком от тех, кому «служу»?

Да, это безмерно важно, что теряется человеческая связь с пленными, а плен большевиков — похуже немецкого! Но я по совести не могла бы сказать Манухину: все-таки идите, для них. Ведь это то же, если честный для добрых целей поступает в охранку. Я помню —

Сутки на улицах стрельба пачками. «Комиссары» решили уничтожать винные склады. Это выродилось в их громление. Половину разобьют и выльют — половину разграбят: частью на месте перепиваются, частью с собой несут. Посылают отряд — вокруг него тотчас пьяная, зверская толпа гарнизы, и кто в кого палит — уж не разобрать. Около 6-ти часов, когда мы возвращались домой, громили на Знаменской: стрельба непрерывная...


346


Сейчас, ночью, когда я пишу, — подозрительные глухие стуки — выстрелы... Бегу в столовую, выходящую на двор, смотрю на освещенные окна домовой караулки... Возвращаюсь. Потушив огонь, приподнимаю портьеру, гляжу на улицу: бело, пустынно, бело-голубовато (верно луна за тучами) и быстро шмыгают иногда по стенке темные фигуры.

Мы здесь, в этом доме, буквально обложены войсками: в Тавр<ический> Дв<орец> их стянули до 8 тысяч. Матросы. Привезены и пулеметы. Дворец, только что отремонтированный, уже заплеван, загажен, превращен в подобие Смольного — в большевицкую казарму.

Нельзя быть физически ближе к Учр<едительному> С<обранию>, чем мы. И вот, мы почти в такой же темноте и неведении, как были бы в глухой деревне. Мы в лапах гориллы...

Посланцы к немцам — «имеют широкие полномочия для заключения немедленного мира» — объявил Троцкий.

А немецкие условия... впрочем, я уже писала, и, конечно, они еще хуже, чем я писала и могу вообразить.

Учр<едительное> Собрание, даже искаженное, даже выбранное дураками под штыками, — сорвано безвозвратно.

На Дону — кровь и дым. Ничего хорошего не предвидится, во всяком случае.

Мы в лапах гориллы, а хозяин ее — мерзавец.

Кадеты — прямо святыми делаются. У Шингарева только что умерла жена, куча детей, никаких средств... и мужественно приехал, и свято, и честно сидит в крепости. Да, свято и честно. Но, может быть —

«Нельзя быть честным в руках гориллы...»?


1 декабря, пятница

Винные грабежи продолжаются. Улица отвратительна. На некоторых углах центральных улиц стоит, не двигаясь, кабацкая вонь. Опять было несколько «утонутий» в погребах, когда выбили днища из бочек. Массу растащили, хватит на долгий перепой.

Из Таврического Дворца трижды выгоняли членов Учредительного Собрания — кого под ручки, кого прикладом, кого в шею. Теперь пусто.

Как будто «они» действуют по плану. Но по какому?

Что им нельзя допустить ни малейшего намека на Учредительное Собрание в данный момент — ясно. И с мирной


347


делегацией они недаром торопятся. Что там с нею происходит — видно по небольшому факту: ген. Скалон (тоже взятый захватом) вышел в другую комнату и застрелился. В предсмертном письме его негодяи вымарали две строчки.

Возможно, что, подведя переговоры к концу, они откроют Учредительное Собрание, чтобы оно, одобрив все предварительные действия «власти» и ее самою, санкционировало мир похабнейший. Но это если им удастся инсценировать Учредительное Собрание, т. е. переарестовать нужное количество эсеров, а кадетов перебить, и выпустить на сцену имеющихся уже 400 большевиков.

Подготовляя дело, — «Правда» и прочие Лжи вещают аршинными буквами, что уже найдены тайные монархические заговоры кадет; призывают к самосуду. Найдены же в действительности: разнообразные проекты вотирования в Учредительное Собрание, между прочим, проект не всенародного выбора президента республики, а членами Собрания (Всенародные выборы в 48 г. во Франции — дали Наполеона III!). Пишу это, как образчик негодяйского передергивания для возбуждения неграмотной массы.

Игра ведется до такой степени в руку Германии, и так стройно и совершенно, что, по логике, приходится признавать и агентуру Ленина. О Троцком — ни у кого нет сомнений, тут и логика, и психология. Но Ленин, психологически, мог бы и не быть. А вот логика... Интересы Германии нельзя защищать ярче и последовательнее, чем это делают большевицкие правители.

Наш еврей-домовладелец, чтобы спасти себя, отдал свою квартиру в распоряжение Луначарского «для просветительных целей». Там поселился фактор большевиков Гржебин (прохвост), реквизировал себе два автомобиля, налепил на дверь карточку «Музей Минерва» — и зажил припеваючи. Сегодня к нему от Манухина пошел обедать Горький. Этот страдальческий кретин тоже малограмотен: тоже поверил «Правде»: нашли кадетский заговор! Ив. Ив. даже ужаснулся: «Ну, идите к Гржебину есть мародерские пироги!»

Приказ арестовать Савинкова-Ропшина. Были обыски у его знакомых. Не придут ли к нам? Предложу им, для «выемки», старые ропшинские стихи. Может быть, возьмут, поищут в них «заговора».

И спрошу их кстати: не знают ли они, где он?

Ведь это интересно.


348


2 декабря, суббота

Продолжается громленье винных лавок и стрельба. Ни малейшего, конечно, Учредительного Собрания. Зато слухи о «мирном» занятии немцами Петербурга — все осязательнее. Говорят, будто город уже разделен на участки (слухи, даже вздорные, часто показательны).

Глубокая тайна покрывает большевицкие и германские переговоры.

Явился М. И. Туган-Барановский. Смеется, толстое дитя, рассказывает, как был в Украинской Раде министром финансов. И как это хорошо — Рада. Почему же ушел? — Да так. Сюда в университет приехал. Ведь он же профессор! А лекций-то нету. — А еще почему? — Да они уже там стали такое делать, что я и не согласен. В Госуд<арственный> Банк полезли, а я министр финансов. Четыре губернии, не спросясь, аннексировали. Ну, это уж что ж... А так — хорошо! Я с белым флагом ездил, перемирие устраивал между большевиками и войсками Керенского...

Словом — веселое, невинное, гадящее дитя, только ничуть не «потерянное», а всегда в мягкой люльке.

Какие-то слухи о бегстве Николая... Явно нелепые.

Остального не стоит записывать.


4 декабря, понедельник

Вчера к матери Терещенко явился матрос Карташев из Военно-Революционного Комитета (старый уголовный), а также комендант Петропавловской крепости Куделько с предложением освободить шестерых министров по подложным ордерам. (И Терещенко первым.) Хотя сам же матрос в Следственной Комиссии, но заявил, что лишь по подложным ордерам это можно сделать.

Растерявшаяся Е. М. Терещенко обрадовалась, вручила матросу записку для сына, французскую, — имей, мол, доверие и т. д.

Лишь потом сообразила, что надо бы посоветоваться насчет странной истории.

Явилась к Манухину, слетелись другие встревоженные жены... Мы, конечно, пришли в ужас. Ясно, что это провокация, но откуда она исходит? Если бы от матроса только, то он сразу потребовал бы денег, и взял; тем более, по обстоятельствам места, все это фактически невыполнимо. Был, очевидно, план получить согласие на побег, может быть,


349


инсценировать его, чтобы далее объявить «кадетский заговор» с «фактами» в руках.

Несчастный Ив. Ив. не спал всю ночь, утром бросился к Горькому, туда же вызвали мать Терещенко.

Горьковская жена (дублюра), «знаменитая» Мария Федоровна Андреева, которая «ах, искусство!» и потому всячески дружит и работает с Луначарским, — эта жена отправилась с Терещенкой... к Ленину! Чтобы ему все «доложить».

Невкусно. Однако, по-видимому, ничего другого, после gaffe2 Терещенки, не оставалось.

Дальнейших подробностей не знаю. Знаю, что как-то «уладилось» и что Смольный просил эту историю не разглашать, заявив, что матрос «уже смещен».

Гм... ну а комендант?

Пауки ворочаются во тьме —


«...шевелятся их спины
В зловонно-сумрачной пыли»,


— а что, как, почему — не видно, не разобрать, не понять, не сообразить.

Ощущение вони, клоаки, где мы тонем.

Винные погромы не прекращаются ни на минуту. Весь «Петроград» (вот он когда Петроград!) пьян. Непрерывная стрельба, иногда пулеметная. Сейчас происходит грандиозный погром на Васильевском.

Не надо думать, что это лишь ночью: нет, и утром, и днем, и вечером — перманентный пьяный грабеж.

Слух, что большевики разрешат Учредительное Собрание на 8 декабря, пятницу. Не верю, ибо логически такой ход необъясним. Ведь большинство предвидится эсеровское. Их куча. Зачем же большевики сейчас на это пойдут?

Или германская задача уже исполнена? Германский-то мир дело совершившееся, можно считать; однако Германии как будто рано, уплатив, отпустить верных слуг. А вдруг еще пригодятся?

Да и не психологично, что Ленин, при его все-таки фанатизме, согласен в эдакий момент взять плату и уйти под сень струй. Кто бы он ни был, он захочет подольше «покрасоваться».

На Дону кровавая бойня. Неизвестно, кто одолевает. Проезда нет. Мать Злобина поехала в Кисловодск — и через неделю вернулась из Таганрога, не доехав.


350


5 декабря, понедельник

Ничего особенного. Погромы и стрельба во всех частях города (сегодня 8-ой день). Пулеметы так и трещат. К ним, к оргиям погромным, уже перекидывающимся на дома и лавки, — привыкли. Раненых и убитых в день не так много: человек по 10 убитых и 50 раненых.

Забастовали дворники и швейцары, требуя каких-то тысяч у домовладельцев, хотя большевики объявили дома в своем владении. Парадный ход везде наглухо закрыт, а ворота — настежь всю ночь. Так требуют дворники.

Офицеры уже без погон. С погонами только немцы, медленно и верно прибывающие.

В Крестах более 800 офицеров сейчас. «Правда» объявила: это «офицеры, кадеты и буржуи расставили винные погреба для контрреволюционного превращения народа в идиотов» (sic!).

Как выпьешь — так оно и ясно. Кончил с погребом — иди громить буржуя. Сам виноват, зачем «контрреволюционно расставлял погреба».

Небось, струсят, все отдадут. Потому — наша власть, — и над погребами, и над самими буржуями.


8 декабря, пятница

Занималась «Вечерним Звоном» (такую газетку выпускали в типографии «Речи») и сюда не заглядывала. Да и все то же. Погромы и стрельба перманентны (вчера ночью под окнами так загрохотало, что я вздрогнула, а Дима пошел в караулку). Но уже все разгромлено и выпито, значит, скоро утихнет. Остатки.

На Юге война, кажется, не только с казаками, но и с Радой. Большевики успели даже с Викжелем поссориться. В Москве ввели цензуру. Они зарываются... или нет? Немецкие войска все прибывают, кишат не стесняясь. Германское посольство ремонтируется.

«Влад. Ал.» — только два дня на Дону, а то был в Киеве. Посмотрим.

Если б не скука — можно бы, ничего, подождать. Но утомительное мелькание гигантских гадостей особенную наводит скуку — зевотно отвратную.


351


11 декабря, понедельник

Продолжают свое. Строят «винно-кадетские» заговоры, — погреба-то утихают, сейчас последние дограмывают.

Судили вчера графиню Панину в «военно-революционном трибунале»... и... ей-Богу кажется — все это «нарочно»: оперетка, гейша эдакая трагическая.

(Никогда в жизни я не ставила столько слов «в кавычках». И все так пишут. Это потому, что и вся наша жизнь стала «жизнью» — в кавычках».)

Вот, Панину «судили»: с истериками и овациями публики, с полной безграмотностью обвинителей и трогательными защитниками. Приговор, впрочем, был решен еще накануне вечером: пусть сидит, пока министерские деньги 92 тысячи не возьмет от тех, кому отдала, и не передаст большевикам.

Панина тверда: народные деньги следует отдать народу, т. е. Учредительному Собранию, а не вам.

И ушла опять в тюрьму. За то, что она «не признает» большевиков — ей еще постановлено выразить «порицание».

Десять министров плотно сидят в Петропавловке. Арестованные «заговорщики» — кадеты, члены Учредительного Собрания — тоже, кроме Кутлера: он в больнице, ибо при аресте его ранили в ногу.

Остальных трое: Шингарев, Кокошкин и Долгорукий. С Шингаревым еще случилась на днях потрясающая по глупости и досаде история. Неслыханный анекдот — из области трагедии.

Девица Кауфман из канцелярии кадетского ЦК, поклонница Шингарева, выпросила себе свиданье с ним и понесла ему коржики. По дороге забежала в квартиру канцелярии «пощебетать» с другими барышнями. А уходя — схватила со стола другой пакет, который, вместо коржиков, и передала Шингареву в крепости. В пакете же были бумаги, протоколы заседаний кадетского ЦК, прежние и новые! Эти протоколы на столе ждали вторую барышню, которая должна была нести [их] на конспиративную квартиру. Нашли коржики — тут и открылось.

Три дня охи, рыданья, самые преступные, — ибо большевики что-то прослышали и сделали у Шингарева обыск. Все вышло столь нелепо и невероятно, что в первую минуту большевики подумали, уж не хитрость ли, не подсунули ли им бумаги для чего-нибудь?

Но когда пришли ревущие барышни и стали все брать на себя, рассказывать «правду-матку», большевики убедились,


352


что им только «повезло». Постараются использовать это везение для какого-нибудь нового «заговора» кадет. Обыскали уж и барышень, и квартиру Шингарева. Какое идиотское несчастье!

В заботе о заключенных теперь выужен старый, нелегальный при царе «Красный Крест». Он когда-то много помогал политическим. Близко к нему стоял и Керенский — сколько было вечеров и лекций с «неизвестной» благотворительной целью!

Благодаря «Кресту» — Ив. Ив. Манухин теперь снова может посещать заключенных. Для «связи» привлекли и этого грешника — Н. Д. Соколова. Хоть он и «кающийся» грешник, однако старые связи у него есть же...

Прямо счастье, что Ив. Ив. опять ездит в крепость и хлопочет — уже в качестве доктора от Красного Креста.

Горького стал привлекать, но тут пошел бессовестный конфликт. Эта истерическая особа, жена Горького, которая работает с Луначарским, сразу: «Ах, я с удовольствием... И вечер устрою... И Алексей Максимович лекцию прочтет... только ведь это вполне нейтральная организация? Ведь она также будет действовать, когда Ленин будет сидеть?» Бесстыдность сейчас этих вопросов взъерепенила «честных» старых членов Креста.

А Горький... почти преступник. К нему сегодня пришла сестра этого несчастного Шингарева, а он ее выгнал. И сказал Ив. Ив-чу (с какими глазами?), что «вот если б Ленин был в этом положении, я бы помог, а Шингареву помогать не хочу».

Очень серьезные проекты о смертной казни. Хотят начать со своего Шнеура (ловкий ход!), а потом уж нескольких кадет...

Дела у них пока не очень ладятся. Привлекут, очевидно, своих подручных — левых эсеров. Война фактически кончилась, солдаты кончили ее «утонутием», буквальным, в вине разгромленных погребов. Но и мира нет — даже похабного. Немцы еще прикидывают, когда его ловчее будет устроить, подписать со «своими». Пока — стягивают войска к югу, на случай, если понадобится помочь хлипким и трусливым большевицким отрядам в их войне с Украиной и казаками. Помогут «победить»... и заберут, конечно, все для себя.

Странно! Я ничего не вижу вперед. Странно потому, что стоит перелистать мою запись с начала войны — и поразишься, как иное, в конкретной точности, было угадано. А


353


теперь — или все уже перешло за грань человеческой логики и разумения, или — узлы перенесены за поле зрения нашего, они уже не здесь — у немцев. И мы без ключа. Ничего не зная — нельзя и построить никаких реальных положений для будущего.

А голым «чувствам» я не верю.


14 декабря, четверг

Люблю этот день. Но именно потому, что люблю — и не хочу осквернять его, записывая день сегодняшний.


О, петля Николая — чище,
Чем пальцы серых обезьян!


Это две выкинутые редакторами «нецензурные» строчки из моего сегодняшнего стихотворения «Им» (т. е. «декабристам»), которое я вчера ночью написала и сегодня напечатала в «Вечернем Звоне».


16 декабря, суббота

Ветрогона Васю, который давно тут нелегально околачивался и вел себя с детско-кадетской неосторожностью, арестовали у Молчанова (мужа Савиной) и засадили в крепость. В камеру сырую и в полной изоляции.

Темный для нас — но какой-то стройный план — развивается. Случилось: 1) будто бы немецкие превосходительства соглашаются на «без аннексий и контрибуций» (?!?). В форме двусмысленной, но вполне достаточной для солдатских голов и красованья большевиков. Тотчас они, ликуя, захватили со своими гвардейцами все и частные банки. 2) Приехали открыто, в экстренных поездах, всякие немцы высокого положения — для «ознакомления с внутренним положением России». (Это не я говорю, в виде иронии, это официально напечатано!) Приехало до 150 человек, в два, пока, приема. (Да здесь их, вооруженных, около 800.)

Высоких гостей-«врагов» с почетом охраняет Смольная стража, Троцкий дает им обеды и завтраки, происходят в Смольном самые секретные совещания «высоко-государственной важности»...

Абсолютный голод у дверей. С Сибирью — смутно, слухи, что она отложилась, что какое-то там Правительство с Потаниным во главе. Южнее Курска нет движения. Там —


354


война, всего юга с севером, — ведь большевики в войне и с Украиной.

Чернов опять как будто снюхивается с большевиками. Однако Учредительное Собрание (да черт ли в нем теперь?) в том же висячем положении. Ремонтируется Зимний Дворец, — не то для большевицкого конвента, не то для еще высших немецких гостей. Я так же спокойно запишу — если это будет — что вот «сегодня прибыл Вильгельм» и что «Троцкий хлопочет о приеме». Ибо еще неизвестно, будет Троцкий «представляться», или именно тогда ударит час расплаты с ним с заднего крыльца и внушительное Herauss3! Случится то, что умнее и германцам выгоднее.

Завтра наша властвующая Сволочь решила показать лицом предложенный товар. Устраивает демонстрации «правительства» и «торжествующего народа», «ликующих подданных». Строго воспрещено вмешиваться не ликующим. Заранее арестовываются те, кто, по теории вероятия, ликовать не будет. Объявлены соответственно похабные лозунги: «Смерть буржуям, калединцо-корниловцам» и т. д.

Стекайтесь, серые обезьяны, несите ваш звериный лес знамен!

Дмитрий говорит: надо было бы тоже устроить демонстрацию, вернее — процессию: такую тихую, с горящими факелами, с большим красным гробом, и на нем надпись: «Свобода России»... А я поправляю: нет, написать страшнее. Надо написать просто — «Россия»...


20 декабря, среда

Вчера тяжелая история в крепости: денщик Павлов (помощник коменданта) перехватил письмо Карташева к сестре, где он писал, что «Россия поступила к немцам в батраки». Ворвался к заключенному с солдатами и загнал в карцер. Остальные министры объявили голодовку.

К счастью, сегодня уладилось как-то; перевели Карташева обратно. Положение, однако, там скверное.

А германцы-то! Такой «мирчик» предложили, что и б<ольшеви>ки завертелись. Рано, оказывается, ликовали. Бьюкенен уехал.

Арестовали Авксентьева. Сегодня была опять Амалия. А вечером поздно — Илья. Странный, чистый — и многого органически не понимающий человек.


355


Всяк — свое. Нет сговора.

Илюша говорит, что эсеры решили открыть Учредительное Собрание 27-го. В первый же день, сразу, три вопроса: «Вся власть Учредительному Собранию», «мир» и «земля». В двух последних — решено перелевить большевиков (ибо все, мол, уж кончено, все равно). Ну... а первый? Ведь первый-то и сорвется у них...

Илюша бессильно объяснял «бездну» между эсерами и большевиками: «У них — микроб бунта, у нас — микроб порядка»... Не голословно ли?..


22 декабря, пятница

Моя запись — «Война и Революция»... немножко «из окна». Но из окна, откуда виден купол Таврического Дворца. Из окна квартиры, где весной жили недавние господа положения; в дверь которой «стучались» (и фактически даже) все недавние «деятели» правительства; откуда в августе Савинков ездил провожать Корнилова и... порог которой не преступала ни распутино-пуришкевическая, ни, главное, комиссаро-большевицкая нога. Во дни самодержавия у нашего подъезда дежурили сыщики... не дежурят ли и теперь, во дни самодержавия злейшего?

А ему конца не видно. Смутные призраки кругом.

Вчера был неслыханный снежный буран. Петербург занесен снегом, как деревня. Ведь снега теперь не счищают, дворники — на ответственных постах, в министерствах, директорами, инспекторами и т. д. Прошу заметить, что я не преувеличиваю, это факт. Министерша Коллонтай назначила инспектором Екатерининского Института именно дворника этого же самого женского учебного заведения.

Город бел, нем, схоронен в снегах. Мороз сегодня 15°.

Трамваи едва двигаются, тока мало (сегодня некоторые газеты не могли выйти). Хлеба выдают 3/8 на два дня. Мы все более и более изолируемся.

Большевики кричат, что будут вести «священную», сепаратную войну с немцами. Никакой войны, благодаря их деяниям, вести уже нельзя, поэтому я думаю, что это какой-нибудь «ход» перед неизбежным, неотвратимым похабным миром.

Не только всякий день — всякий час что-нибудь новое, потом оканчивающееся опять иным, записать нельзя и почти не стоит.

О Россия, моя Россия! Ты кончена?


356


23 декабря, суббота

Устала, поздно. Разные люди. Разным занята. Была Амалия. За ней пришел Зензинов. Я, в передней, не преминула показать ему вырезки из «Дела Народа» с его явно лживыми словами о Савинкове. Оправдывался тем, что в отчете слова неверно приведены. Ну, я ему не дала пощады.

Потом на минутку были братья Слонимские (студенты) — и вдруг, уже поздно, прямо с Николаевского вокзала — Ратьков с сыном Володей. Это тот самый Володя, который добровольцем-преображенцем на войне с первого дня. Был на фронте, пока был фронт. Теперь, совсем недавно, приехал в Москву, к матери. Уже был как-то здесь. Ходит в штатском.

Они сюда лишь на два дня, по делам. Оставляла их ночевать — куда это теперь на Петроградскую сторону? Но не остались. Хоть бы уж этот Володя никуда больше не ездил из Москвы, ни на какие «фронты»! Довольно...

Слухи... Мороз 20°.


24 декабря, воскресенье

Дела... переделаны, а за дневник все же сажусь поздно.

Манухин, этот человек-печальник, был с худыми вестями. Крепостной Павлов фигура действительно страшная.

— Не пускает меня, — рассказывает Манухин. — Что, мол, вы тут каждый день шляетесь, с Красными Крестами какими-то. На что? — Я им бумагу от Ленина, от Троцкого... О Троцком они никто и слышать не хотят, а про Ленина прямо выражаются: «да что нам Ленин? Сегодня Ленин, а завтра мы его вон. Теперь власть низов, ну, значит, и покоряйтесь. Мы сами себе совет». Ясное дело, разложение в полном ходу. И объявили, что передач не будут допускать: «А пусть сидят на нашем пайке». Я с ними час говорил. Истопник в печке мешает — кочергой на меня замахнулся: «Уж тебя-то не пустим, ты нам с апреля надоел, такой-сякой, повыпускал тут, еще выпускать хочешь?» Меня уж Карпинский за рукав — очень просто, свистнет кочергой. Я во вторник в Смольный поеду. Этот гарнизон только и можно что «оглушить» приказанием. И всего-то их осталось человек 300 из трех тысяч — разбежались... Зато — кто остался — человечье обличье потеряли...

Снег до половины окон. И все-таки не белое Рождество, — черное, черное.


357


Учредительное Собрание разрешили на 5-ое, но уже неприкрыто говорят в своих газетах, что оно «не нужно», что оно должно — или быть «приказчиком и слугой» их, или — разогнано «революционной силой».

Так и случится, думаю. Впрочем — не знаю еще. Не знаю, в какую из калош сядут эсеры: в бесчестную или бессильную. Чернов способен на всякое предательство.

Но в одну-то из калош, при этих обстоятельствах, очевидно сядут, или в первую (стакнутся с большевиками), или во вторую (будут разогнаны). Если б хоть во вторую!

Масса, конечно, скандалов. Вчера опять били погреба. Нашлись еще недобитые.



1918


1—2 января

Ничего не изменивший, условный Новый год. Т. е. изменивший к худшему, как всякий новый день. Часто гасят электричество: первого зажгли всего на час, от 5 — 6. Остальное время — черный мрак везде, и на улице: там, при 20° мороза, стоит еще черный туман.

Хлеба, даже с палками и соломой, почти нет.

Третий день нет газет.

Коновалова и Третьякова перевели из крепости в больницу. Надеются и Карташева тоже.

Теперь, однако, пора здесь сказать кое-что с ясностью. Спросить себя (и ответить), почему я помогаю эсерам?

Почему сижу до 8 ч. утра над их «манифестами» для Учредительного Собрания, над их «нотами», прокламациями и т. д.? Илюша приходит, как Никодим, поздно ночью, уже с заднего крыльца. Приносит свою отчаянную демагогию и вранье (в суконных словах), а я все, это же самое, пишу сызнова, придаю, трудясь, живую форму. Зачем я это делаю?

Сознательно. Илюша не хуже меня понимает, что и «демагогия», и вранье.

Но положение следующее.

Учредительное Собрание (даже все равно какое) и большевики НИ МИНУТЫ НЕ МОГУТ СОСУЩЕСТВОВАТЬ. Или «вся власть Учредительному Собранию» и падают большевики, или «вся власть советам», и тогда падает Учредитель-


358


ное Собрание. Или — или. Эсеры говорят, что поняли это. И уж на этой основе строят свой план, обдумали тактику. Идут на бой. Их «вся власть Учредительному Собранию» — первое положение первого заседания; если они смогут его провести и утвердить — это и будет ПЕРЕМЕНА ВЛАСТИ. Надеются они на свое бесспорное большинство и на «идею» Учредительного Собрания. Учитывая данное состояние «масс» (как они выражаются), обольщенных большевицким «миром» и «землей», они СОЗНАТЕЛЬНО (все честные из них, даже более или менее честные, — почти все) — обертывают эту новую «власть» демагогическими конфетами. (Ведь терять нечего.) Они тоже и тут же обещают и «мир» (только всеобщий) и «землю» (только в порядке) и федеративную республику (только единую).

Не знаю, ясно ли видят они шаткость надежды, но я-то вижу, конечно: пусть «большинство» неоспоримо (они сблокировались в этих трех первых, сразу ставящихся, вопросах власти, мира и земли с представителями — всех других партий, кроме б<ольшеви>ков и левых эсеров). Но: передемагогить большевиков им все равно не удастся, это первое. «Идею» Учредительного Собрания большевики уже давно и умно подорвали, это второе. Уже подготовили «умы» обалдевшей черни к такому презрению к «Учредилке», что теперь и штыковой разгон — дело наипростейшее. Если у эсеров нет реальной силы, которая бы их поддержала, то, очевидно, это и случится.

А РЕАЛЬНОЙ СИЛЫ У НИХ НЕТ, по собственным полупризнаниям.

Почему же я им помогаю, несмотря на: 1) их очень вероятный провал, 2) на их заведомо лживые обеты, 3) на то, что Чернов мало чем лучше Ленина, 4) на то, наконец, что я твердо считаю, и навеки, все поведение их, с апреля по ноябрь, преступным?

А потому, что сейчас у нас (всех) только одна, узкая, самая узкая, цель: свалить власть большевиков. Другой и не должно быть. Это единая, первая, праведная: свалить. Все равно чем, все равно как, все равно чьими руками. И вот в эту минуту подставляются только одни вот эти руки. В них всего 1% возможности успеха. Но выбора нет. Ибо если не эсеры своим 1%, то В ДАННЫЙ МИГ ВРЕМЕНИ — никого, 0%.

Для каждого данного мига нужно использовать людей данного мига.


359


Вот и все.

Когда они провалятся — будем искать следующих. И опять возьмем следующих, кто бы они ни были, с точки зрения целесообразности их действий, пригодности средств для неизбежной, узкой, ПЕРВОЙ цели — свержения большевиков.

Каждый, сейчас длящийся, день их власти — это лишнее столетие позора России в грядущем. Это не преувеличение, а, вероятно, преуменьшение.

В частности же, к этим «преступникам» (эсерам) я отношусь очень зряче. Я могу ждать от них гораздо худшего, чем провала (это естественно) или подражания большевикам после их свержения (это не страшно, ибо не выйдет). О, я боюсь гораздо худшего: сдачи на соглашение. Теперь эсеры орут: «вся власть Учредительному Собранию!» — ну, а если им предложат поделиться?.. Теперь Ил. честно (он вообще честный младенец-преступник) хочет центральную власть в виде коалиции по национальностям (ох, тоже чепуха!) — ну, а если им подсунут левых украинцев, да Ленин чтоб за кулисами, да просто какой-нибудь большевик потише?.. Одна, впрочем, надежда, и твердая: большевики — хоть их голод и холод жмут, а немцы третируют, — НИ ПЯДИ НЕ УСТУПЯТ ИЗ ДОБЫТОГО, ПОКА НЕ ЛОПНУТ. НИКОМУ.

С ледоколом привели в Неву, кроме «Авроры», еще три броненосца.

Вчера арестовали все румынское посольство. (Мы, говорят, ни перед чем не остановимся). Уничтожили авторское право. Что еще? Да все изничтожают. Надо специально вспоминать, что пока еще осталось.

К ним, по сегодняшний день, перешли от «искусства», кроме Иер. Ясинского, Серафимовича и московских футуристов, — поэты А. Блок, С. Есенин с Клюевым, худ. Петров-Водкин, Рюрик Ивнев.

Об этом «переходе» заявил орган Нахамкеса.


4 января, четверг

Свет еще не погас, но спички и огарок у меня под рукой.

День сегодня острый — приготовление к завтрашнему.

Досадная неудача с переводом Карташева, Шингарева и Кокошкина из крепости в лечебницу. Все было налажено, доктора и родные целый день продежурили в крепости, ловя большевиков для подписи, но не словили. До завтра.


360


Идиотское «покушение» на Ленина (в глубоком тумане, будто бы, стреляли в его автомобиль, если не шина лопнула), заставило «Правду» изрыгать угрозы уже нечеловеческие. Обещают «снести сотни голов» и объявляют, что «не остановятся перед ЗВЕРСТВОМ». Третьего дня разгромили редакцию «Воли Народа» (эсеры), арестовали Пит. Сорокина, Аргунова, Гуковского и еще кучу сотрудников, даже Пришвина! Вчера разгромили редакцию «Дня» (с.-д. меньшевиков), арестовали Заславского, еще кого-то, Кливанского при аресте ранили. Разгромили солдатскую газету «Серая шинель».

Румын пока что выпустили, по протесту всех послов, но обещают арестовать румынского короля (?).

После обеда пришел Ив. Ив. — в полной подавленности и, хотя не холодно, — в шубе. Он эту шубу и дома не снимает. Говорит: «Душа замерзла, я так и хожу».

Пришел Илюша, на этот раз перед своим заседанием, поэтому раньше и с переднего хода.

Положение крайне напряженное. Это чувствуется в каждом слове каждого. Это в воздухе.

Эсеры готовят бой (с провалом в конце, думаю). Завтра в 12 ч. должно открыться Учредительное Собрание. К этому времени подготовлена манифестация, члены У<чредительного> С<обрания> надеются вместе с ней «влиться» в Таврический Дворец, но... напрасно, ибо готовят свое и большевики: уже издали запрещение полкам и всем «верным» идти на манифестацию, латышам же и вызванным специально матросам (более тысячи) — повелели оцепить район Таврического Дворца и никого не подпускать. Однако членам дозволено будет войти — только им. Не совсем понятно, почему не переарестовали еще большее количество эсеров? Может быть, сегодня ночью...

Приготовили уже свою декларацию, с объявлением России «советской» республикой и с открытым заявлением, что если Учредительное Собрание этой декларации не примет и всех «декретов» вместе с их властью не утвердит, — то будет немедля разогнано.

Если же утвердит, то не будет разогнано «штыками», а тихо, за ненадобностью, распущено.

На это с той же открытостью эсеры (сам Чернов) объявляют, что будут непоколебимо отстаивать лозунг «Вся власть Учредительному Собранию».

Благодаря слишком очевидной разрухе, голоду (на окра-


361


инах что-то вроде хлебных бунтов, сегодня на рынке волынцы подрались с красногвардейцами), благодаря холоду, остановке трамваев (нахозяйничали), наконец, благодаря весьма скверному положению мирных переговоров (немцы перестают церемониться, прервали их на 10 дней) — настроение, если не глупого гарнизона, то рабочих — не «крепкое», а скорее мерцающее. Не могу решить, слишком ли «рано» откроется завтрашнее Учредительное Собрание, или слишком «поздно» — только чувствуется, что не в надлежащую «пору» (опять как все у нас!). И весьма неизвестно, как обернется...

Конечно, Илюша прав, и у большевиков покоя нет. Они, как больные звери, — особенно озлоблены. И на все готовы.

Был Илюша опять с «бумажками». Кое-где прибавить, кое-где убавить, кое-что иначе сказать... Будет ли еще у них большинство? Эсдеков почти нет. Кадеты переарестованы.

К манифестации, будто бы, примкнут и офицеры, переодетые, но вооруженные. Это чепуха и не имеет значения. Еще больший вздор, что, по выкликам «Правды», приехали «специальные контрреволюционеры», даже будто бы Филоненко и чуть не Савинков. Ну, а без крови завтрашнему дню все-таки не обойтись...

Никакой победы над большевиками завтра не будет же. Но если бы хоть надлом..? Да, от надлома они могут освирепеть последним зверством...

Побежденные в Ростове матросы — освирепели в Севастополе. Уже растерзали там сотни офицеров.

Душа в тисках. Сжата болью, все нарастающей. Господи!.. и нет слов. Какие-то черные волны кругом, и тысячи пар глаз страдающих оттуда смотрят, и это лишь я столько вижу, а ведь их не столько, — все, все?..

Не хочу я больше писать. Не могу я больше ничего сказать. И знать-то дальше я уже ничего почти не желаю.

Завтра будет... ожиданно-скверное, с той примесью роскоши ужасного, которая неожиданна для воображения и свойственна только действительности.


5 января, пятница

Сейчас второй час ночи. Вот что было с утра. Какие факты.

Сначала, к удивлению, полная тишина. Хмурая, серая, занесенная пустым снегом улица. 10° морозу. Что такое?


362


Оказывается, мы кругом оцеплены матросами и красногвардейцами — с Преображенской до Литейной — для непропуска манифестаций к Таврическому Дворцу.

Около 2-х Дмитрий вышел гулять — скоро вернулся. Говорит — стреляют, в казармах крики, неспокойно.

Позднее пришел Дима — по Надеждинской не пропустили, да и нельзя: стреляют. Из Северной Гостиницы звонят: на Невском громадные манифестации, но далее Литейной не пускают. На Литейной одну манифестацию уже расстреляли, у № 19. Манифестанты в большинстве — рабочие. Какой-то рабочий говорит:

— Теперь пусть не говорят, что «буржуи» шли, теперь мы шли, в нас солдаты стреляли.

Убит один член Учредительного Собрания, один солдат-волынец, несколько рабочих, многие ранены. Пулеметные засады — на протопоповских местах, оттуда и жарили. Где-то близ Кирочной или Фурштадтской расстреливали манифестации 6 красногвардейцев. На крышах же (вместо городовых) сидели матросы.

Одну барышню красногвардеец заколол штыком в горло, когда упала — доколол.

Мы долго не знали, где же эсеры, неужели с расстрелянными манифестациями? Сообщают — что они все уже во Дворце.

Пришли, оказывается, сразу. Со знаменитой регистрацией Урицкого — еще вчера было известно, что большевики согласились на компромисс. Сами прислали им красные билеты.

Часов в 6 (еще до вечерних газет) является Ив. Ив. за вестями (конечно, в шубе). Узнаем из редакции: Учредительное Собрание открылось. Была уже свалка — кому открывать. В конце концов таки открыл большевик Свердлов.

Идут выборы председателя. Эсеры своего — Чернова, а другая сторона, от леваков, — Марусю Спиридонову. Ждем, что будет. Приходят все газеты: много наврано, вести старые. В Учредительном Собрании уже известно о расстрелах.

До чего дожили! Эта половая психопатка, подруга публичного провокатора Деконского, кандидатка в желтый дом, — кандидатка в председатели Учредительного Собрания! Лишний знак, чего стоит все это сегодняшнее, в данном его виде и составе, Учредительное Собрание. Не явная ли во всем этом — несерьезность?

При упоминании о Марусе — мне почему-то вечно приходит в голову заезженная фабричная песенка:


363


... Маруся отравилась,
В больницу повезли...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Давали ей лекарства,
Она их не пила,
Давали ей «пилюли»,
Она их не брала...
Спасайте, не спасайте —
Мне жизнь недорога.
Я милаго любила,
Такого подлеца...


Восемь часов. Опять спустился Ив. Ив. Говорит, что ему из Учредительного Собрания знаменитая Галина телефонировала (что в демонские очи Троцкого влюблена). — Увы, мол, проходит Чернов! — Прошел? Нет еще, но явно пройдет.

Ждем. Часу в 9-м телефон: Прошел Чернов 244 голосами против 153-х. (Украинцы «воздержались».) Дима все время против борьбы эсеров с большевиками. Чем, говорит, Чернов лучше, я бы тоже «воздержался». А по-моему, это преступно: кто бы ни боролся с большевиками — лишь бы победил; кто бы ни шел против них — всякому помогать. Ибо КАЖДЫЙ ЛИШНИЙ ДЕНЬ ИМЕННО БОЛЬШЕВИЦКОЙ ВЛАСТИ — ЛИШНИЙ ГОД ПОЗОРА РОССИИ. Каждый лишний час их сиденья увеличивает вероятность нашей совершенной гибели. И притом еще: увеличивается, прогрессивно, трудность их свержения: завтра труднее, чем сегодня, как сегодня труднее, чем вчера. Чем больше они усидят — тем дольше будут сидеть. Это моя схема, и столь страшная, что я даже боюсь ее наполнить вероятным конкретным содержанием... таковы перспективы. Но она правильная, ничего не поделаешь. А Чернова я всей душой презираю и ненавижу — но нисколько не «боюсь». (Я боюсь только его возможного «соглашательства» — только!)

У кадет и кадетствующих неистребимый, органический «лимон во рту». Если не в точку по-ихнему — то все одинаково худо, все пропало, пусть и большевики. Ганфман так же кислится: «что за радость — Чернов!».

Опять Ив. Ив. (шубе) с Т. И. (тоже).

Телефон. Узнаём далее: начались речи. Чернов выбран, — но выборы президиума отложены (?), будут паритетные, и Маруся попадет в «товарищи» к Чернову.

А пока — говорят! Уж начался «водолей» (недаром мы сейчас под этим знаком Зодиака). Впрочем, «водолей был и


364


в покойном «предбаннике», и в позорном «демократическом совещании».

Говорил уже Чернов (не сомневаюсь в отвратной демагогичности его речи), говорили Дыбенки-Крыленки и этот Иуда — Штейнберг. А Ленин будто бы сидит там в своей «царской» ложе, вид именинника и весь в цветах. Что ему! Велит матросам разогнать в нужный момент... Запасливо согнали в залу матросов со всего Кронштадта.

Ладно. Ждем дальше. И надо сказать еще, что сегодня с половины 9-го утра — хлопоты по переводу заключенных министров (некоторых) в частные лечебницы. Нельзя было добиться подписей Козловского. Так и не вышло пока. Смирнова и Карташева хотят перевезти из крепости к Герзони, а Шингарева и Кокошкина вряд ли удастся туда же.

Завтрашний день еще более неизвестен, чем вчера был сегодняшний.

В 12 часов мы узнаём, что заседание продолжается и — будет продолжаться до последней возможности. Очевидно, атмосфера и обстановка — плохи. Прервать, не исполнив намеченной задачи, — опасно. Вместе с тем они уже начинают ошибаться, ибо не сокращают своих речей, и может случиться, что при таком внешнем удлинении задачи — никому не хватит просто физических сил. Или большевики выйдут из терпения.

Очень, все-таки, неумные люди.

Пока в «порядке дня» эсеры победили. Ведут условленную линию «манифеста», который должен быть прочитан и начинается так: «У<чредительное> С<обрание>, открывшись сего числа и т. д., объявляет, что приняло всю власть в свои руки. У<чредительное> С<обрание> постановило: О мире... О земле... О воле... и повелевает».

До сих пор никакого «викжелянья» незаметно. Этот «мой» манифест написан так, что его не допускает. Но повторяю — я всего жду от эсеров (Чернова). И вот в случае их внутреннего, малейшего, уклона к соглашательству с большевиками — я прокляну час, когда приложила руку, чтобы помочь этим непростимым преступникам.

Впрочем, тогда моей помощи и не будет... Нет, будет! Они оставят весь свой сверх-большевизм, только выкинут «о власти», начало и конец. Умолчат о всякой «власти», а за кулисами пойдут предлагаться левым и большевикам...

Уж очень я презираю Чернова. Подождем гадать. Пока — признаков преступности нет. А если они провалятся не по


365


этой линии, а по какой-нибудь другой (провал-то вообще — почти наверен), то я не удивлюсь и ни в чем не буду раскаиваться. Буду искать следующих, очередных сил и, если пригожусь, — буду им помогать.

Пока, у этих, — угрожающе лишь словоизвержение, испытанно-негодное ни к чему средство.

Кончаю, поздно, все равно ничего больше не узнать сегодня. Подхожу к окну, приподымаю портьеру... там, за темными деревьями снегового сада, под невидимым куполом Дворца — еще не кончили. Кончат к утру?

Я думаю, уйдут большевики с заседания (их прием). Все кончится ранее конца.


6 января, суббота (утром)

Ушли большевики, когда выяснилось, что принимается эсеровский «порядок дня». За ними вскоре ушли и левые эсеры. Заседание продолжалось. В неприлично-безобразных условиях, среди криков ночного караула (Учредительное Собрание — под караулом!), требовавшего окончания. Все последующее принималось без прений, но смято, растерянно, скомканно.

И под настояния и угрозы улюлюкающих матросов (особенно отличался матрос Железняков, объявивший, что «караул устал», что он сейчас погасит свет), кончалось, мазалось это несчастное заседание к 6 ч. утра.

Первое — и последнее: ибо сегодня уже во Дворец велено никого не пропускать. Разгон, таким образом, осуществлен; фактически произвел его матрос Железняков. В данную минуту ждем еще официального декрета.

Почти ни одна газета не вышла. Типографии заняты красногвардейцами. Успевшие напечататься газеты отнимались у газетчиков и сжигались.

Все подробности вчерашнего заседания узнаем после. Пока записываю лишь атмосферу и общие факты. И слухи.

Утром вдруг слух, непосредственно от сторожа Тавр<ического> Дворца, что убит при выходе Чернов, мальчишкой-красногвардейцем, и лежит в коридоре. Абсолютный вздор, Амалия выходила из залы вместе с Черновым (говорит по телефону). Ну вот настроение.

Рассказы о вчерашних расстрелах заранее опоенных красногвардейцев, их уличная пальба по рабочим — это нечто неподклонное перу.


366


Ночью, 6-го же

Сегодня днем из крепости перевезли-таки Смирнова и Карташева к Герзони, в частную лечебницу. А Шингарева и Кокошкина — в Мариинскую больницу.

Погода неслыханная, метель с таким ветром, что лошади останавливаются. Дима поехал к Герзони и чуть назад не вернулся. Но слез с извозчика, лошадь не пошла.

У Герзони... ему не понравилось. Двери в комнаты заключенных открыты, и тут же, в коридоре, у порогов, хулиганы-красногвардейцы, с тупыми мордами, и вооруженные до зубов. Даже ручные бомбы у них. Весело.

Советский Ц.И.К. утвердил полный «роспуск» Учредительного Собрания. Завтра будет декрет.

Ну вот. Об остальном после. Не теперь. Теперь не могу. Холодно. Душа замерзла.

Вообще — я более не могу жить среди всех этих смертей. Я задыхаюсь. Я умираю.


7 января, воскресенье (утр.)

Убили. В ночь на сегодня Шингарева и Кокошкина. В Мариинской больнице. Красногвардейцы. Кажется, те самые, которые их вчера из крепости в больницу и перевозили. Какие-то скрылись, какие-то остались.

До утра ничего не было известно. В 9 часов Ганфман из Речи вышел на улицу, просто пройтись, видит — кучки народа у больницы... потом Диме позвонила Панина. Тотчас собрались все, весь Красный Крест, — Манухин, Соколов — уехали.

Из «правителей» будто бы никто ничего и не знал до 11 часов. Ленин... издал декрет о «расследовании». Бонч стал уверять, что это — какие-то пришлые матросы... Штейнберг обозлился и предложил других, от Герзони, освободить... «Но только не на нашу ответственность...»

Надо, однако, действовать, ибо у Герзони очень плохо, и опасность не —


Седьмого же, ночью

Надо серьезно записать все, и сегодняшнее, и вчерашнее. Спокойно. Я могу. Ведь я, после вчерашнего ночного томленья — кольца смертей — уже окостенела.


367


Нынче днем, усилиями политического Красного Креста, четырех министров (Карташева, Коновалова, Третьякова и Смирнова) удалось от Герзони перевести в Кресты, в тюремную больницу. Когда солдаты явились за ними (присутствовал и Соколов) — красногвардейцы не пожелали их выпускать и сменяться. Пришлось выписать из Смольного прямо от Ленина два автомобиля и третий — грузовик с солдатами. Красногвардейцы покорились, но были недовольны. Мы, мол, так хорошо охраняли... Между тем шли серьезные слухи, что на сегодня готовился разгром лечебницы.

В Крестах нет красногвардейцев, там обыкновенная тюремная стража, старая.

Поместили их всех в одной палате, прибавив к ним еще Салтыкова (тов. министра). Мы следили по телефону за их выездом, путешествием и прибытием. Все пока благополучно. Главное — надо их «спрятать» на эти дни. Стараемся, чтоб и в газеты ничего не попало.

Шингарев был убит не наповал, два часа еще мучился, изуродованный. Кокошкину стреляли в рот, у него выбиты зубы. Обоих застигли спящими, в постелях. Электричество в ту ночь в больнице не горело. Все произошло при ручной лампочке.

Сегодня Ив. Ив., мечась и хлопоча, попал в гнездо «левых». Прямо в их Центральный Комитет, в квартире Натансона. Этот по жене родственник несчастного Коновалова, ну, и хотели действовать через него. (Был там и Дима, но не выдержал, а Ив. Ив. долго сидел, дожидаясь Шрейдера.)

Натансон (я с ним встречалась в Париже), старец, лицом напоминающий Фета (у Фета, ведь, было пренеприятное еврейское лицо). Квартира тут, на Сергиевской, со двора, маленькие грязные комнаты. В одной — продавленный диван. Направо — комната, где заседает весь этот «левоэсеровский» Центральный Комитет (попросту банда).

Натансон и повлек туда Манухина. Сидят: Прошьян, «Маруся — отравилась», все другие прелести.

— Вот, Маруся, — весело начал старец, — представляю тебе нашу знаменитость, новейшего ученого, доктора Манухина, который вылечил Горького...

Но Маруся немедленно и прямо заявила, что «не признает никаких знаменитостей»... Ив. Ив. извиняется, напоминает, что, ведь, не он себя «знаменитостью» рекомендовал. Маруся беспощадна, ей все равно, она «никого не признает и ничего, кроме политики». Сдержанно и вежливо удивлен


368


Ив. Ив.: как, ни науку, ни искусство. — «Красоту бытия?» — ласково сетует Натансон. — Вот какая ты, Маруся, это твоя черта, ты ничего не признаешь. А вот будет у тебя опять неладно с верхушкой легкого — так доктор Манухин еще нам пригодится.

Беспощадна Маруся, знать ничего не хочет и прямо к Ив. Ив.: «А какие ваши политические убеждения?»

— Я здесь не для того, чтобы говорить о политике, — отрезал Ив. Ив., начиная злиться, и Натансон увел его в другую комнату.

Откровенничал, трусливо ахал: не миновать, ждем боя с правыми эсерами. У них «большие силы»...

А те беспомощны и смотрят, какие у этих «силы»!

Ведь вот: вчера поздно к нам пришел Илюша, — ночевать. Собственная квартира небезопасна. Мы сидели наверху, у Ив. Ив., спустились вместе (соображали, не безопаснее ли ему у Ив. Ив., который с радостью предлагал. Но потом решили Ив. Ив-ча оставить про запас).

Илюша подробно рассказывал о заседании, о всем вчерашнем дне. Самого Илюшу, в зале, чуть не убил матрос, узнав в нем того Бунакова, который летом ездил в Балтийский флот. Матрос, уже обезумевший «большевик», с площадными ругательствами наставил на него винтовку.

Потом их, нескольких, чуть не повлекли к расстрелу, тоже матросы, — заступился сам Ленин.

Общий облик заседания очень сошелся с моими догадками издали. Главные мои опасения не оправдались: эсеры вели себя, в своей линии, очень выдержанно. Если линия эта НЕ была дотянута — то лишь благодаря предвиденному срыву, который натягивали большевики с левыми, уйдя после перерыва. Заседание продолжалось, но смято, скомканно, сбито, под вопли и угрозы караула, — матросов, — потушить электричество, вплоть до прямого «закрытия» Собрания матросом Железняковым. До «манифеста» не дотянули-таки.

Илюша говорит следующее: «Благодаря этой смятости конца, получилось положение не резко определенное. И мы завтра должны избрать одну из линий поведения. Или чисто-волевую, т. е. не считаясь с разгоном, немедленно открыть заседание, где угодно, объявить манифест, или... взять позицию выжидательную, сделать подсчет сил... Я пришел посоветоваться. Ведь ответственность громадная. У нас настроение боевое, слишком боевое...»


369


Так говорит Илюша. Зная его органический оптимизм, во-первых, его рассудительную склонность ко всяким «выжиданиям», во-вторых, — я, во-первых, перевожу данное на язык действительности и говорю: положение, напротив, резко определенное: ДЕЛО СОРВАЛОСЬ. Ничего удивительного: ведь было всего 1/2 шанса за удачу против 991/2. Можно еще, пожалуй, рассчитывать на кое-какие волны, поднятые разгоном и уличным расстрелом, — но они падут, если их не муссировать, а эсеры этого сделать не могут, за ними фактически не стоят реальные, вооруженные силы. Что себя обманывать: они все еще на другой стороне. Толчок был — и оказался слаб. Дело 5 января — СОРВАЛОСЬ.

Я еще отнюдь не говорю, что вообще дело Учредительного Собрания сорвалось. Но именно дело данного дня, данных людей и данной линии их — не вышло. По всем разумным вероятиям.

Вот что я говорю (себе), во-первых. И во-вторых (уже при Илюше), на его рассуждения, советую, конечно, «линию воздержания». Какое там у них «боевое» настроение! Боевое, может быть, да глупое. Куда лезть дуром? На что глядя? Илюша верным инстинктом склоняется к... «выдержке», как он называет. Пусть утешаются этим словом, но даже если назвать это «пасс», то и то надо принять.

Борьба, однако, еще была бы возможна, в других аспектах... да только не справятся с ней данные эсеры, вот эта группа. Особенно возглавляемая Черновым.

Илюша не скрывает, что речь Чернова была отвратительна. Они пытались ее заранее процензуровать, — «но что поделаешь с этим человеком!». Ступив на эстраду, он занесся, заплавал, бесцельно и жалко раздулся в демагогию... И, в самом конце, очевидно, растерялся (это, впрочем, понятно), когда наступали матросы, требуя закрытия заседания.

Ну, дело ясно: весь вопрос в реальных силах, а этих сил у эсеров сейчас нет. Я и советую сейчас «выдержку» (по оптимистическому выражению Илюши), ибо сейчас «действовать» — просто значило бы лезть на рожон.

Настроение рабочих — загадочно-смутное. Должно быть, загадочное и смутное для них самих. Миклашевский уверяет, что и на этом заводе, и вот на этом — «повернулось»... Что уличные расстрелы «повлияли»... Ну, посмотрим эти повороты и влияния.

Большевики, конечно, переживают минуты паники. Протянут лапу, попробуют, — а если ничего, обошлось — тут же


370


смелеют. И следующую лапу уже дальше протягивают. Осмелевают. Уличный террор был не в их расчетах, но если обойдется, то пойдет к их осмелению. И сегодняшнее убийство в Мариинской больнице тоже может быть им невыгодно, и тоже обернется в конце концов выгодой, если так пройдет. Они на глазах смелеют. Шесть месяцев тому назад они поднимались и поднимали то же матросьё во имя немедленного Учредительного Собрания; три месяца тому назад они еще не смели его разогнать, а теперь разогнали, как ни в чем не бывало. Они вертятся на тупой забвенности опьяненной толпы варваров, играют с возможностью, что в неловкий момент она их разорвет, лавируют не без легкомыслия, но... пока очень удачно.

В общем — тут такой «переплет», что сам черт не только ноги, но и роги обломает. Что это за подозрительное учреждение на Гороховой, «борьба с мародерством и контрреволюцией»? Почему в эту ночь все телефоны Мариинской больницы были выключены? Кем? Ведь факт, что большевики узнали о случившемся — после нас. Кто эти скрывшиеся красногвардейцы? Большевики или нет?

Надо утвердить, что сейчас никаких большевиков, кроме действующей кучки воротил, — нет. Матросы уж не большевики ли? Как бы не так! Озверевшие, с кровавыми глазами и матерным ругательством — мужики, ндраву которых не ставят препятствий, а его поощряют. Где ндраву разгуляться — туда они и прут. Пока — ими никто не владеет. Но ими непременно завладеет, и только ХИТРАЯ СИЛА.

Если этой хитрой силой окажутся большевики — тем хуже.

Мы в снеговом безумии, и его нельзя понять даже приблизительно, если не быть в его кругу. Европа! Глубокие умы, судящие нас издали! Вот, посидел бы обладатель такого ума в моей русской шкуре, сейчас, тут, даже не выходя на улицу, а у моего окна, под сугробной решеткой Таврического сада. Посмотрел бы в эту лунную, тусклую синь притаившегося, сумасшедшего, голодного, раздраженного запахом крови, миллионного города... Да если знать при этом хоть только то, что знаю я, знать, что, бурля, делается и готовится за этими стенами и окнами занавешенными... Кто поймет это — издали?

Нынче днем к Мариинской больнице, окруженной толпой, подъехал Штейнберг с матросом, на автомобиле. Толпа угрожающе загудела. «Мы следственная комиссия!» На это толпа отвечала криками: «Нет, вы убийцы, вот кто вы!»


371


Бедная, маленькая, робкая толпа. Это еще толпа «людей». А не тех, с красными глазами, которые идут, как быки, в завладение Хитрой Силы.


9 января, вторник

Я рада, что пропустила здесь милое 8-ое число. И не нарочно, так вышло. Однако, что было вчера?

Утром Татьяна из Крестов, успокоенная. Смотритель тюрьмы обещал на ночь спрятать «узников» куда-то в подземелье. Никаких кр<асно>гвардейцев там нет, обыкновенный караул.

Там и Бурцев. Не только спокоен, но даже в восторге. Ибо царский охранник Белецкий, с которым Бурцев в Петропавловке лишь перестукивался, теперь в одной с ним камере. Вдвоем живут, вместе спят. Бурцев ходит с Белецким в обнимку и заявляет, похлопывая его по плечу:

— Напролет все ночи разговариваем. Историю делаем. Все будет явно!

Толпа (вчера, 8-го) так и простояла весь день у Мариинской больницы. Когда Беклемишев с формовщиком пришли делать маски с убитых, то едва могли пробраться.

О «роспуске» Учредительного Собрания большевики для проформы прочитали своим «дакальщикам» (в Советах своих «рабоче-солдатских») и те дакнули, повыв даже своим, более осмысленным большевикам, вроде Рязанова. Кончено. Относительно убийства Шингарева и Кокошкина дакнули на резолюцию, что «осуждают». Затем служебные большевики сделали «доклад» о расстрелах 5-го января. Какой — видно из слов Подвойского: солдаты и красногвардейцы вели себя идеально, стреляли в воздух, а если были жертвы, то потому, что манифестанты — саботажники и буржуи — были вооружены и попадали друг в друга. (Честное слово, это даже совершенно в своем роде, даже художественно!)

Было предложено принять соответственную резолюцию (что буржуи попадали в самих себя), без обсуждения. На протест Суханова (из Горьковской «Новой Жизни» дрянцо; однако не выдержал), чуть не ответили самосудом, спас Володарский, прыгнув через стол. Надо отдать справедливость Суханову, он довольно мужественно стоял под кулаками и браунингами.

Затем Суханова убрали, а стадо опять дакнуло, с довольным воем.


372


Постановили заодно «праздновать» 9 января. Ни с какой стороны невозможно осмыслить, что же, собственно, сегодня празднуется?

Вечером (все вчера) у нас перманентный Ив. Ив., конечно, этот удивительный, гениальный... Человек. Он, быть может, и гениальный ученый, но гениальностей всякого рода, и художников и писателей, и ученых, и философов, и политиков мы знаем достаточно, немало их и видывали.

С совершенством же в «чисточеловечестве» я сталкиваюсь в первый раз. Это человек — только — человек, настоящий, — которого от этой именно настоящести, подлинности, и следует писать с большой буквы. У него, ради полноты совершенства, должны присутствовать и все недостатки человеческие.

Но я отвлекаюсь. Итак — приходящий и уходящий Ив. Ив. И вдруг, уже довольно поздно, — опять Илюша.

Теперь они все уже определенно скрываются. Большевики, в ожидании «боя» от эсеров, занялись арестами. Пришли во фракцию и бессмысленно арестовали 20 мужиков, членов Учредительного Собрания, всех, кого там застали.

Перейти на нелегальное положение все эсеры не могут. Их слишком много. Думаю, кончат тем, что разъедутся.

Я все-таки утверждаю, что свою линию эсеры выдержали до конца. Они сблокировали с собою всех, даже интернационалистов. Поставили себе задачу, избрали тактику, которой остались верны. Другое дело, что из этого ничего не вышло. Может быть, провиденциальная роль эсеровской интеллигенции в том, что у нее ничего не выходит.

Мы до четырех часов говорили вчера с Ил. вдвоем. Но это я расскажу после, а сейчас докончу сегодняшний день.

Нервное состояние пленников в Крестах — ужасно. Когда их сегодня ночью повели в подвал (скрывать) — они забыли о предупреждении и решили, что все для них кончено. Особенно волновались Третьяков и Коновалов. Ну, утром это объяснилось. Да что кадеты, люди непривычные, а любопытнее, что Авксентьев и Войтинский в Петропавловке тоже потрясены, Авксентьев совершенно не спит... Положим, теперь — то, чего никогда не бывало, и всякую минуту можно ждать всего.

Говорят, что на заводах волнения... Но это слухи. Газетный террор — факт. Везде красногвардейцы, и всякую, с муками вылизнувшую газету, красногвардейцы и матросы рвут, жгут, топят в прорубях. Увлекаются «революцион-


373


ством» до сжиганья и рванья своих собственных, где тут разбирать.

Похороны жертв расстрела состоялись сегодня так тихо, без манифестаций, что нечего сказать.

Нащупывается неуловимое разделение власти. Очень странен и подозрителен этот комитет на Гороховой «по борьбе с контрреволюцией и саботажем». Главные буйства идут оттуда. Вероятнее всего — это услужливые исполнители еще не высказанных или явно «несказанных» аспираций Смольного. Как былые погромщики при царе.

О чем же мы вчера ночью говорили с Ильей? Мы вернулись к корниловской истории. Я рассказывала ему о многом, фактическом, чего он не знал. Но ведь голые факты представляют собою такой дикий сумбур, что им отказываешься верить. Ничего нельзя понять. Лишь вооружившись фактами психологии, учитывая психологию каждого действующего лица, начинаешь открывать глаза, видеть и логическую ниточку.

Конечно, все еще сложнее, бесконечно сложно. Длинны слагаемые. Не нам распутать клубок истории. Причины не в личностях только, но и в личностях. Ибо личности тоже важны, тоже ниточки.

Вот грубая схема, которую подтвердила моя беседа с Ильей. Я ее повторю, хотя бы для себя.

Керенский. Человек не очень большой, очень горячий, искренний двойным образом, т. е. даже когда «делает» свой огонь. Человек громадной, но чисто женской интуиции — интуиции мгновенья. Слабость его также вполне женская.

Его взметнуло вверх. И там ослепило, ибо и честолюбие у него необыкновенно-женское, цепкое, упрямое, тщеславное, невыдержанное, неумное, даже не хитрое, — но тем оно безмернее. Он не видел, да и не умел видеть людей, только всех боялся, всем не доверял. И чем дальше, тем больше. Конечно, он говорил себе, что думает лишь о России и революции (я хочу быть беспристрастной и объективной сейчас). Конечно, не имел он ни силы, ни ума достаточно, чтобы перед собой сознаться во лжи. Увидеть эту страшную (здесь — страшную!) нитку личного, упрямого тщеславного честолюбия, которая в него была ввита. Он инстинктивно боялся всякого, в ком подозревал силу. И, слабый, подозревал ее во всех. Подумать только! Ведь он именно с этой стороны, за это ненавидел и боялся Чернова (как мне доказал Илья, — а вовсе не за негодяйство и циммервальдизм, к


374


чему он относился потрясающе легкомысленно. Глупо). Подозрительность, недоверие, страх все больше кидали, швыряли, шатали Керенского, заставляли его делать бессмысленные и беспорядочные прыжки. Направо — налево. Туда — сюда. Нет-нет — да-да! И тревожное прислушиванье, без слов, — где же он сам? Где? Там же? Не падет ли? О, нет, он должен победить всех!

Корнилов. Это — солдат. Больше ничего. И есть у него только одно: Россия. Все равно какая. Какая выйдет. Какой может быть. Лишь бы было. Этим прямым стержнем Корнилов начинается и кончается. Его дело война, когда война, и раз от войны Россия сейчас зависит, то он свое дело для России хочет сделать, и сделать как можно лучше. Кто мешает — враг.

Легко, пожалуй, назвать это узким. Во всяком случае это цельно, просто, прямо и сильно. И бывают моменты истории, когда лишь цельность и сила — праведны, когда нужна лишь действенность и лишь при известной узости действенна действенность.

Корнилов вовсе не был против Керенского, он не мечтал ни о каком диктаторстве, не думал как-нибудь полновластно править Россией (смешно упоминать об этом). Он хотел делать свое дело, считая, что оно нужно, и оно, действительно, было нужно. Он верил, что Керенский любит Россию так же, как он, Корнилов, что Керенский будет делать для нее свое дело, а Корнилов свое, и это — одно дело.

Но Корнилов перестал понимать Керенского и заподозрил его по отношению к России, когда Керенский заподозрил его по отношению к себе и стал вилять и прыгать.

С этого момента начинается борьба: у Корнилова с Керенским — за дело России, у Керенского с Корниловым — за дело свое, за свое положение и власть. У Корнилова все было прямо и узко, как прямая линия. У Керенского — сложно, фантастично, туманно, интересно, болезненно и полусознательно преступно.

Теперь третье лицо: Савинков. Умный, личник до самобожества (у него и ум, благодаря его биографии, криво развивался), безмерно честолюбивый, но это уже другое, чисто мужское, честолюбие. Вообще это только мужская натура, до такой степени, что в нем, для политика, чересчур много прямой гордости и мало интриганства. Людей видит, понимает, хотя может слепнуть (временно) к обожающим его или умно льстящим ему. Это, впрочем, иногда ничему серь-


375


езно не вредило, ибо его снисходительность в подобных случаях все-таки не шла далеко, и все исчезало, чуть дело касалось дела. Какие бы у него ни были внутренние слабости и провалы, как ни велика его самоуверенность, — следует и должно признать в нем ту высокую меру силы и ума, которая делает его человеком очень замечательным. Я очень люблю его лично, но здесь желаю быть только объективной. Я ставлю вопрос: что перевесило бы, ЕСЛИ Б на одной чашке весов лежало его честолюбие, а на другой — Россия? Ставлю его для врагов Савинкова, которые очень желали бы ответить: о, конечно честолюбие! и не могут так ответить, ибо фактически и не было в данном случае двух чашек весов. Фактически: убеждения Савинкова, его честолюбие и служение России, и благо ее — оказались СЛИТЫМИ ВОЕДИНО.

Само ли так вышло, его ли это заслуга — не будем разбирать здесь. Но и враги Савинкова принуждены признать: у него не было внутреннего, слепого и низменного раздвоения Керенского.

Из трех главных действующих лиц это раздвоение, почти распадение личности, было у одного Керенского. История забросила его на слишком важное место и потому раздвоение сыграло роковую роль. Оно послужило лишним толчком России к падению. Оно же, погубив Корнилова, погубив Савинкова, совершенно естественно погубило и самого Керенского.

Вот психологический ключ к августовской истории. Факты, положенные на эти ноты, разыгрываются стройной пьесой.

Звуки пьесы были вовремя подхвачены теми, кому она была нужна. И в первый раз со властью ворвался гаденький мотивчик «mein lieber Augustin...»4 в Марсельезу (о, прозорливец Достоевский!). Ныне «Augustin» победил в громовом хоре. Марсельеза умерла...

А наши «миропохабщики» вернулись пока ни с чем. Немцы им объявили: пожалуйста, если не желаете наши откровенно-похабные условия принимать — мы через две недели возьмем Ревель...

Сейчас, значит, им надо лгать. Будут лгать. Извернутся. Примут.

Очень страшно, серьезно страшно, что нас, России, подлинной никто не понимает и не видит в Европе. Не слышит.


376


Уэллс написал Уильямсу письмо, свидетельствующее... если не о их глухоте, то, значит, о нашей немоте. Пишет, что, может быть, большевики — настоящие, передовые революционеры, а мы, мол, так обуржуазились, что этого не хотим понять?..

Европа! Во имя вселенского разума, во имя единой культуры человечества — приклони ухо к нам! Услышь наш полузадушенный голос. Ведь и мы, хотя мы русские, мы люди одного Духа, мы — интеллигенты-работники той же всемирной нивы человеческой!

Мы умираем в снегах, залитых кровью и грязью. Но от нашей весенней революции мы не отказываемся; тем менее можем мы отказаться от нашего человеческого разума, проклинающего убийцу России, и от всех завоеваний человеческого духа — в эти звериные темные дни.

Европа, не забывай: мы с тобой, хотя ты не с нами.

А глетчеры тают. Глыбы с грохотом валятся с крыш на улицу. 2° тепла. Прохожие скользят и падают.


11 января, четверг

Сегодня, после оттепели, 10° мороза. Снова Ив. Ив. в шубе. Черные дни!

Амалия звонила, что арестовали Минора. Неизвестно, где он. А вообще столько этих арестов, разгромов, обысков, расстрелов, убийств, грабежей-реквизиций, грабежей-обысков, грабежей просто, что — неразумно их перечислять. Разорили «крестьянский съезд». Мужики, кто остался цел, пошли с котомками по ночлежкам. А «вумные» мужики живут в «Астории», в номерах с ваннами (большевики).

Сегодня скромно и торжественно хоронили Шингарева и Кокошкина, воистину «невинно-убиенных».

Сегодняшний день следует отметить как первый, когда совсем не выдали хлеба. Объявили, что кончился. Но у нас все время что-нибудь кончается, а потому неизвестно, когда же начинать голодные бунты? Их и не начинают.

Пришли по Николаевской дороге 37 вагонов, будто бы с мясом и мукой. Но оказались набитыми, вплотную, трупами. Вот что нам присылает юг. И стоит.

Вместо разогнанного Учредительного Собрания большевики, на тех же креслах Таврического Дворца, рассадили сегодня свой большевицкий «Съезд Советов». Довольны, ликуют, торжествуют. Вот, говорят, наше Учредительное


377


Собрание, его не разгоним! Матрос Железняков, тот, который угрозами «прекратил» Учредительное Собрание, говорил на этом Съезде речь. Что они, матросы, «не остановятся не только перед сотнями или тысячами жертв, но даже перед "миллионами"» (sic). А Учредительному Собранию он «выражает презрение». Ну, был «покрыт овациями».

Любопытно: сейчас верны «правительству» и действуют активно главным образом матросы и мальчишки-красногвардейцы, вместе с той уймой оружия и орудий, в которой они увязли. Солдаты торгуют на улицах, сидят в казармах или бурно танцуют с «барышнями» на бесконечных «балах». (Всюду объявления об этих солдатских балах.)

Относительно политики пришли в полумаразм. Солдат Басов, что «светил лампочкой» матросам, когда те убивали Шингарева и Кокошкина, — дезертир, явившийся с фронта и немедленно записавшийся в красную гвардию. Он, по выражению следственного лев<ого> эсера Штейнберга, «дитя природы», а по всем видимостям — абсолютный кретин, та «горилла», которая и делает всю «большевистскую массу».

Матросы, в благодарность, что «посветил», подарили ему кожаную куртку с тут же убитого Шингарева. Ее горилла понесла в деревню Волынкину, — переделывать для себя.

Лев<ые> эсеры признались, в частном разговоре, что Гороховая, 2, — это их «охранное отделение». Там, конечно, есть уже и опытные филеры, из старых. Всякий день строятся какие-нибудь «заговоры». Разгромы типографий (всеобщие) происходят даже без ведома Смольного, под самыми разными «ордирами». Красногвардейцы притом увозят и выносят все имущество. Когда жалуются в Смольный, — там снисходительно пожимают плечами.

Всячески муссируются слухи о «революционном движении» в Вене. Думаю, в данный момент дураков других не найдется и сейчас ничего подобного не будет.

Для памяти хочу записать «за упокой» интеллигентов-перебежчиков, т. е. тех бывших людей, которых все мы более или менее знали и которые уже оказываются в связях с сегодняшними преступниками. Не сомневаюсь, что просиди большевики год (?!), почти вся наша хлипкая, особенно литературная, интеллигенция, так или иначе, поползет к ним. И даже не всех было бы можно в этом случае осуждать. Много просто бедноты. Но что гадать в разные стороны. Важны сегодняшние, первенькие, пошедшие, побежавшие сразу за колесницей победителей. Ринувшиеся туда... не по


378


убеждениям (какие убеждения!), а ради выгоды, ради моды, в лучшем случае «так себе», в худшем — даже не скажу Вот этих первеньких, тепленьких, мы и запишем.

Запишу их за чертой, как бы в примечании, а не в тексте, и не по алфавиту, а как они там, на той ли другой службе у большевиков, выяснялись1.


__________


1. Вот они.

1. Иероним Ясинский, — старик, писатель, беллетрист средней руки.

2. Александр Блок — поэт, «потерянное дитя», внеобщественник, скорее примыкал, сочувствием, к правым (во время царя), убежденнейший антисемит. Теперь с большевиками через лево-эсеров.

3.Евгений Лундберг — захудалый писатель, ученик Шестова.

4. Рюрик Ивнев — ничтожный, неврастенический поэтик.

5. — — — Князев — мелкий поэт.

6. Анд<рей> Белый (Б. Бугаев) — замечательный человек, но тоже «потерянное дитя», тоже через лев<ых> эсеров, не на «службе» лишь потому, что благодаря своей гениальности не способен вообще быть на службе.

7. Серафимович

всякая беллетристическая и другая мелкота из неважных, 2 первые больше писали, имеют книги, бездарные

8. Окунев

9. Оксенов

10. Рославлев

11. Пим. Карпов

12. Ник. Клюев

Два поэта «из народа», 1-й старше, друг Блока, какой-то сектант. 2-й молодой парень, глупый, оба не без дарования.

13. Серг. Есенин

14. Чуковский, Корней — литер<атурный> критик, довольно даровитый, но не серьезный, вечно невзрослый, он не «пот<ерянное> дитя», скорее из породы «милых, но погибших созданий», в сущности невинный, никаких убеждений органически иметь не может.

15. Иванов-Разумник — литер<атурный> критик очень среднего дарования и вкуса, тип не Чуковского, иной. Лев<ый> эсер, в сущности без влияния. Озлобленный.

16. Мстиславский-Маслов<ский> — офицер гл<авного> штаба, журналист, писал при царе и в лев<ых> журналах, и в официозе. Был в об. оп., заподозрен в 15 г. в провокации. Деятельный лев<ый> эсер, на службе у большевиков, ездил даже в Брест.

17. Алекс<андр> Бенуа — изв<естный> художник, из необщественников. С момента революции стал писать подозрительные статьи, пятнающие его, водится с Луначарским, при царе выпросил себе орден.

18. Петров-Водкин — художник, дурак.

19. Доливо-Добровольский — невидный дипломат-черносотенник; на службе у б<ольшевиков>.

20. Проф. Рейснер — подозрительная личность, при царе писал доносы; на службе у большевиков.

21. Лариса Рейснер — его дочь, поэтизирующая с претензиями, слабо; на службе.

22. Вс. Мейерхольд — режиссер-«новатор». Служил в Императорских Театрах, у Суворина. Во время войны работал в лазаретах. После революции (по слухам) записался в анархисты. Потом, в августе, опять бывал у нас, собирался работать в газете Савинкова. Совсем недавно в союзе писателей, громче всех кричал против большевиков. Теперь председательствует на заседаниях театральных с большевиками. Надрывается от усердия к большевикам. Этот, кажется, особенная дрянь.


379


Пока — букет не особенно пышный. Больше всех мне жаль Блока. Он какой-то совсем «невинный», un innocent. Ему «там» отпустится... но не здесь. Мы не имеем права.

Об Илье ничего не знаю. Да и ни о ком. Все скрываются. Все нелегальны.


12 января, пятница

Утром позвонили, что умер старик Слонимский. Потом сказали, что арестован музыкант Зилотти (опять!). Это друг Ив. Ив., и он сегодня с утра мыкался. Напрасно. Искал Луначарского, того самого, который в июльские дни «скрывался» у Ив. Ив. и погано трясся от страха. Но теперь Луначарский отказал Ив. Ив. выпустить старого музыканта на поруки. Пусть, говорит, сначала признает мою власть. А то я его уволил в отставку, он ушел, положим, — но из-за этого хор оперный забастовал. Если же его окончательно убрать, то хор можно подвергнуть репрессиям — запоет!

Комментарии лишни. Европа, взгляни!

Вечером были наверху. Там Суханов из «Новой Жизни» и его большевичка Галина (что в демонские очи Троцкого влюбилась). Она с виду обыкновенная макака.

А с ним все-таки очень тяжело. Хоть он на Съезде и в оппозиции — он очень противен. Привязывался, почему мы нейдем «глядеть» на съезд, с точки зрения «аттракциона». Невероятный цинизм. А позиция — что-то вроде позиции «неделанья», как давно у интернационалистов «Новой Жизни». Ни того, ни этого — и чего угодно, в конце концов.

Ив. Ив. совершенно прав, говоря, что не пойдет на «съезд», как не пойдет «глазеть» на смертную казнь.

Сегодня внезапно — 3° тепла! Вот и живи тут. Абсолютно никто не знает, чем все это кончится. Иные предрекают, что власть перейдет просто к матросам и красной гвардии.


380


Недавно убили красногвардейца. Женщины исцарапали ему лицо ногтями.

Самосуды на улицах ежедневны.

Финляндия отрезана. В Выборге восстание красногвардейцев. Но вытребованы (по слухам!) шведские войска...

Господи! Хоть бы шведы нас взяли! Хоть бы немцы прикончили! О, если б проснуться!


13 января, суббота

Замечательный день, его надо отметить особо. Большевики постановили: ВОЙНЫ НЕ ВЕСТИ, МИРА НЕ ПОДПИСЫВАТЬ. И еще: реквизировать весь золотой запас, на миллиард с чем-то. Выслать всех румын.

Продолжается «самоодобрение» на съезде.

Убийц Шингарева и Кокошкина посадили в тот же Трубецкой бастион, где сидели убитые. По этому случаю (?) в крепость никого из Красного Креста не пропустили.

Луначарский, желая подешевле заплатить Ив. Ив. за летнее гостеприимство, обещал выпустить Зилотти, но не домой, а безысходно на его, Ив. Ив., квартиру (!?).

Но и для этого нужна еще подпись Козловского, начальника следственной комиссии. Козловский летом был арестован как шпион.

Послать бумагу часом ранее — и все бы удалось, «начальник» бы подписал. Но в этот час вскрылось, что он проворовался. И нет более тюремного повелителя — Козловского! Над ним и Красиковым назначено следствие. (Выкрутятся.) Но пока — ищи начальства нового. Лови его, не ровен час — откроется, что и оно не в меру хапает.


15 января, вторник

Девятого января я писала, что Троцкие вернулись из Бреста с откровенно-похабными германскими условиями мира. И я указывала дальше (слишком ясно было!): «сейчас, значит, им надо лгать. Будут лгать. Извернутся. Примут».

Эти извороты и происходят, причем все делается быстрее быстрого, ибо на этом III Съезде самоодобрение у них развито до последних степеней. Всякую фразу, независимо от ее смысла, покрывают, даже прерывают, аплодисментами (напр.: «убит солдат и двое рабочих»... аплодисменты!) и перманентно поют «Интернационал». Вчера «одобряли»


381


подготовление Троцкого к уже решенному миру, который и Троцкий назвал «не честным миром, а миром-несчастьем»... И вновь в Брест уехал. Таким образом, мы уже имеем все, кроме чести, совести, хлеба, свободы и родины. «Вир хабен5 похабен мир».


20 января, суббота

И каждый день писать? не могу. Тяжело. Трудно.

Закончили свой съезд с пышностью. Утвердили себя не временным, а вечным правительством. Упразднили всякие Учредительные Собрания навсегда. Ликуют. Объявили, что в Берлине революция. «Похабен» до сих пор пока не подписан.

Размахнулись в ликовании, и Коллонтайка послала захватить Александро-Невскую Лавру. Пошла склока, в одного священника пальнули, умер. Толпа баб и всяких православных потекли туда. Бонч завертелся как-нибудь уладить посередке — «преждевременно»! А патриарх новый предал анафеме всех «извергов-большевиков» и отлучил их от церкви (что им!).

Вчера «Таня». Письмо от П. И. Верное. Но малоутешительное. Консервированные «остатки» непобедны.

В крепости неважно. Было покушенье на мерзавца Павлова, и сменили команду (хорошую). Теперь неспокойно.

Все время оттепель. Улицы вполне непроходимы, не-во-об-ра-зи-мы.


22 января, понедельник

Всю ночь длились пьяные погромы. Опять! Пулеметы, броневики. Убили человек 120. Убитых тут же бросали в канал.

Сегодня Ив. Ив. пришел к нам хромой и расшибленный. Оказывается, выходя из «Комитета безопасности» (о, ирония!), что на Фонтанке, в 3 часа дня (и день — светлый), он увидел женщину, которую тут же грабили трое в серых шинелях. Не раздумывая, действуя как настоящий человек, он бросился защищать рыдавшую женщину, что-то крича, схватил серый рукав... Один из орангутангов изо всей силы хляснул Ив. Ив., так что он упал на решетку канала, а в


382


Фонтанку полетело его pince-nez и шапка. Однако, в ту же минуту обезьяны кинулись наутек, забыв про свои револьверы... Да, наполовину «заячья падаль», наполовину орангутангьё.

Отбитую женщину Ив. Ив. усадил в трамвай, сам поехал, расшибленный, домой.

Опять воздерживаюсь от комментарий. Перебежчиков делается все больше. Худых людей во всякой стране много, но такой «нелюди», такого варварства — нигде, конечно, нет.

«Мешаются, сливаются»... и маленькие писателишки, и более талантливые. А такие внесознательные, тонкостебельные, бездонно-женские женщины, как поэтесса Анна Ахматова — (очень талантливая) — разве это люди?

Вчера я видела Ахматову на «Утре России» в пользу политического Красного Креста. Я нисколько не «боюсь» и не стесняюсь читать с эстрады, все равно что, стихи или прозу; перед 800 чувствуя себя так же, как перед двумя (м. б., это происходит от близорукости) — однако терпеть не могу этих чтений и давно от них отказываюсь. Тут, однако, пришлось, ведь это наш же Красный Крест. Уж и почитала же я им — все самое «нецензурное»!

Читали еще Мережковский, Сологуб... Народу столько, что не вмещалось. Собрали довольно.

Вчера же были грандиозные крестные ходы. «Анафему» читали у Казанского собора.

У нас, поблизости, два проезжающие матроса стрельнули-таки в крестный ход.

Большевики не верят, что серость всколыхнулась серьезно (черт знает, может, они правы, может быть, и тут серость быстро «сдаст»). Сегодня хватили декрет о мгновенном лишении церкви всех прав, даже юридических, обычных.

Церкви, вероятно, закроются. Вот путь для Тихона сделаться новым Гермогеном.

Но ничего не будет. О, нет людей! Это самое важное, самое страшное.

А «народ»... Я подожду с выводами.


24 января, среда

Погромы, убийства и грабежи, сегодня особенно на Вознесенском, продолжаются без перерыва. Убитых скидывают в Мойку, в канал, или складывают (винных утопленников), как поленницы дров.


383


Батюшкова ограбили, стреляли в него, оставили на льду без сознания. Артистку Вольф-Израэль ни с того ни с сего проходящий солдат хватил в глаз; упала, обливаясь кровью.

А торжествующие грабители хотят переехать в Таврический Дворец. По соседству.

Не буду писать о всероссийской бойне («от финских хладных скал до пламенной Колхиды» буквально). Без меня расскажут.

Тюрьмы так переполнены политическими, что решили выпустить уголовных. Убийц Шингарева комендант Павлов лелеет, сделал их старостами. «Им место во дворце, а не в тюрьме», — ответил на чей-то протест.

Ну вот, и увидим их в Таврическом Дворце.

Я еще не достигла созерцательной объективности летописца. Достигну ли?

Стреляют все время.


25 января, четверг

Пролетел день, как все, однообразный по разнообразию лиц, вестей, слухов и случаев. Сегодня ровно три месяца грязной кухни большевиков. Сегодня, в юбилейный день его заточения, выпустили Карташева. Выпускают их поодиночке, под сурдинку и только по личным поклонам. За кого больше накланено, больше обито мерзавческих порогов, того под полой и выпустят (а у кого, знают, деньги — за кого больше заплачено). «Совет» же официально всем отказывает. Весь Красный Крест — больше всех Ив. Ив. — словно заморенные лошади истомлены, бегают, «организуя защиту» у отдельных комиссаров за каждого отдельного заключенного. Луначарский, с удивляющей наглостью, так и выразился: «организовать защиту», т. е. «протекцию».

Но черт с ними. Новости: декрет о перемене календаря. Жаль, что это сделали они, ибо это давно следовало сделать. Да, все-таки, все-таки нельзя забыть, что правительству Керенского мы столь обязаны нашим разрушением. Зародыши его были там...

Скорый мир на Западе? Оккупация России соединенными силами? Не верю этим слухам, война еще держит Запад в своих когтях. Чем дольше усидят большевики, тем возможнее, в нашей безмерной России, перехлест, т. е. восстановление монархии. Что гадать, впрочем. Многое зависит от войны, от ее исхода или дленья.


384


Не могу вообразить сейчас таких обстоятельств, при которых наши «умеренные», наши либералы, не оказались бы «никудышниками». В крови у них нет микроба борьбы, а без этого никакая политика невозможна. Одно из несчастий России — эти ее стоячие, безрукие интеллигенты государственники.

Эсеры провалились, — и, кажется, крепко. Если они совсем не переменят кожу, — то вряд ли выплывут.

Совершенно не верю (особенно после письма П. И.) в Алексеевский поход. Война финляндская — черт ее разберет. Вообще воздерживаюсь от всяких слухов. Грянет явное — увидим.

Однако невеселая картина у меня вышла. Все равно. Пока о другом.

Был у нас сегодня актер Орленев, хочет играть «Павла I» Мережковского. Играл его в Америке бесчисленное количество раз. Странное существо — настоящий русский актер: гениальный, истеричный, захватывающий, запойный, потрясающий и вне-разумный. Таков Орленев. Притом еще: грубо-невежественный — и тончайше вдруг, интуитивно, проникновенный.

Впрочем, таковы наши и писатели, и художники: варвары — самородки, вне всякой культуры и не способные к ней... еще или уже? (Исключения есть везде.)

Оттого они и безответственны. Оттого и... вчера монархист — завтра большевик. А сегодня — верхом на баррикаде, если не у себя под кроватью.

Наша революция еще впереди. Еще не «воссиял свет разума»...

Пока нет начала света — предрекаю: напрасны кривлянья Луначарского, тщетны пошлые безумства Ленина, ни к чему все предательства Троцкого-Бронштейна, да и бесцельны все «социалистические» их декреты, хотя бы 10 лет они издавались 10 лет сидящими большевиками. Впрочем, 10 лет декреты издаваться наверно не будут, ибо гораздо раньше уничтожат физически все окружающее и всех людей. Это они могут.

Грабят сплошь. И убивают. Днем.


29 января, понедельник

Замечательнейшее постановление от 13 января решено ввести в жизнь. Если оно введется, то надо признать, что,


385


действительно, будет то, чего не бывает. Пока же оно кажется чем-то, «по ту сторону»...

Вот сегодняшнее возвещение от «мирных» переговорщиков: «Именем Сов. Нар. Ком. настоящим доводит (кто?) до сведения правительств и народов, воюющих с нами, союзных и нейтральных стран, что, ОТКАЗЫВАЯСЬ ОТ ПОДПИСАНИЯ аннексионистского ДОГОВОРА, Россия объявляет с своей стороны состояние войны с Германией, Австро-Венгрией, Турцией и Болгарией прекращенным. Российским войскам отдается приказ о полной демобилизации по всем линиям фронта». Подписано пятью евреями в псевдонимах.

Вот оно: мира не заключать — войны не вести.

Даже художественно. Небывалое. Вне всего человеческого. Рассчитано даже не на обезьян: обезьяны или дерутся, или не дерутся. Но те, неизвестно кто, на кого это рассчитано, — «поймут»: уйдут. И «без аннексий и контрибуций» — и «домой». А дома и дом, и все мое, и еще вся власть моя. Малина!

Только «поймет» ли Германия? А в расчет ее следовало бы взять.

Выпустили (опять тишком и за деньги) Третьякова и Коновалова. Один от неожиданности заплакал, другой упал в обморок. Эсеры сидят в Петропавловке, Сорокин, Аргунов, Авксентьев и др. Определенно в виде заложников. Если, мол, что с нашими стрясется — этим голову свернем.

На досуге запишу, как (через барышню, снизошедшую ради этого к исканиям влюбленного под-комиссара) выпустили безобидного Пришвина.

Газеты почти все изничтожены. Читаем победные реляции о гражданской войне. Киев разгромлен — неслыханно!

Сегодня был Б. Н. Чрезвычайно любопытно... Однако, теперь еще нужнее, чем при царе, отправить мой дневник в «верное место»... К другим «генералам»... Но я их не имею, знакомых... Просто воздержимся.

Оттепель была, пока все не развезло. Стали сгонять интеллигентов снег чистить. Глупо. Отменили. А снег опять нападал. Сегодня к вечеру 10° морозу.

Запущенный Петербург — ужасен. На центральных улицах валяются дохлые лошади.


31 января, среда

Невероятно запуталось и путается все дальше. Ведь Украйна заключила форменный мир с Германией. На займах и


386


хлебах. Румыния воюет с большевиками. Украйна теперь, воюя с большевиками, как бы воюет с «нами» в союзе с Германией. В это самое время большевики объявляют, что никакой Украйны и Рады нет, ибо они взяли Киев и там воцарились. И что теперь делать Дону? Воевать против большевиков (в союзе с Германией) или с Германией (в союзе с большевиками)?

Само оно еще как-то может утрястись, определиться, но понять никому этого нельзя.

Снова Б. Н. ...Но снова думаю о нео-генералах. Оставлять белое бесцельно: забуду.

Натансон с Коллонтайкой уезжают за границу. Хоть бы навек!

«Правила» для печати — тоже «небывалое», — нигде и никогда: «жирным шрифтом» и на первой странице каждая газета обязана печатать все, что когда-либо пришлют комиссары (а они ежедневно валят кучи, тексты их нечитаемых газет). Кроме того, если «налицо явная контрреволюция» (решает, «налицо ли», отряд красногвардейцев), то арестовываются все члены редакции. Как ррреволюционно!


2 февраля, пятница

Киев нейдет у меня с ума. Тысячи убитого населения.

Вчера сидела опять до 8 утра, с этими — ныне уже вполне бесцельными, «бумажками». Ильи нет, меня просили через Б. Н., пришли два, мне незнакомых, Ков<арский> и Ильяшев. И они вроде Илюши: сознающиеся, жизнерадостно-бессильные пленники партии.

Серьезные слухи, что Каледин... застрелился. Может быть. Но еще не понимаю психологии этого самоубийства.

Хлеба (с соломой) выдают 1/8 ф. в день.

В Киеве убили митрополита Владимира.


5 февраля, понедельник

Каледин застрелился, кажется, от измены казаков: кучами стали переходить на сторону большевицких войск. Очевидно, зараза обольет весь юг. Большевики уже под Ростовом и Новочеркасском.

У нас атмосфера очень напряжена. «Поднимают голову» анархисты. Печать задавлена, газеты ежедневно — «судятся». О безумии здешних грабежей я уже не упоминаю.


387


Но есть нечто самое любопытное и... чреватое последствиями. Сегодня кончилось «перемирие»: сегодня же немцы заняли Двинск. Большевики закопошились, силятся эвакуировать Ревель и Гельсингфорс. У Балтийского флота, конечно, нет топлива. Немцы, слышно, подвигаются и на юг (еще бы, не дураки они, заключив с Радой сепаратный мир, оставить хлебный Киев большевикам!).

Все это в порядке вещей. И лишь два опасения: что немцы лишь проучивают большевиков, как «не подписывать» похабного мира, и большевики проучатся, и покорятся, и немцы, взяв, что они себе жирно наметили, еще будут поддерживать столь им удобное российское «правительство». Лучше для их жадности не будет ведь! Только... но это потом, а теперь о втором опасении. Даже не опасение... просто некоторое содрогание инстинктивное перед моментом операции в том случае, если немцы не остановятся (большевики не успеют покориться) и если желанное (Боже, до чего дошла Россия!) немецкое спасенье к нам прибудет. В последний момент орда жестоко себя покажет: осенние мухи жестоко жалят, издыхая.

Но пусть! Все — лучше, чем то, что сейчас длится.

С каждым днем яснее, неоспоримее: НЕ РЕВОЛЮЦИЯ У НАС, А ТА ЖЕ ВОЙНА. Ее же продолжение — людьми, от нее впавшими в буйное безумие. Вся психология именно войны, а не революции, да и вся внешняя обстановка с тяжелыми орудиями, с расстрелами городов, с летчиками, бомбами и газами, — обстановка именно современной войны; это ее физическая «культура» и ее внутреннее опустошение, тупость, ожесточенность, духовное варварство, почти идиотизм.

Полузаеденную царем Россию легко доедает война. Но спеши, спеши с миром, Европа! Еще год войны — содрогнутся и твои здоровые народы. И твой, Германия! Еще год — они приблизятся, один за другим, к тому же безумному, вихревому ПРОДОЛЖЕНИЮ ВОЙНЫ ПОД МАСКОЙ РЕВОЛЮЦИЙ.

Этому «продолжению» — какие конгрессы положат определенный конец? Тут конец — вне человеческой воли и разума, он теряется в темноте...

А немцы, кажется, в лучшем для большевиков случае, позволяют им сидеть лишь над голодным Петербургом. Вряд ли не выгонят они их, несмотря на любой похабный мир с петербургскими, из Украйны и из Финляндии. В


388


Финляндии они энергично помогают «белой гвардии», уже удушили самыми немецкими газами 2000 человек.

О другом. Как дико видеть плоды своих ночных трудов, свои слова — подписанные ненавистным именем. Но не отрекаюсь. Отвечаю за то, что делаю. Я — человек. Объяснение напишу «при свободе». Доживу ли? Дневник все обессмысливается. Не оставить ли? Чтобы потом, мемуарным способом... Но это две вещи разные, и пусть дневник скучен — только он дает понятие атмосферы... тому, кто хочет понимать, не боится скуки.

О, столько вижу, слышу, знаю, и — нельзя писать! Нечестно писать. Европейцы, вы этого абсолютно не разумеете? Ну конечно!

Итальянского посла ограбили у самой Европейской гостиницы (пора переименовать ее в Российскую). «Соглашатели» из «Нов<ой> Жизни» (см. старое «Новое Время») скоро пойдут в «правительство». Клянусь, что если не рано, то поздно — в нем будет Горький!

Циник Суханов, кажется, уже пошел. Это слух, впрочем.


6 февраля, вторник

Вот оно, разыгрывается «по писаному». Утром узнаем, что немцы двинулись по всему фронту, и с севера, и с юга, и с запада. Швеция заняла свои острова. Немцы просто себе пошли и идут, заявляя при этом, что идут (надо заметить!) «не для захвата лишних территорий»... Большевики, газетно, еще продолжают хорохориться, но... в 10 ч. утра уже послали в Берлин унизительную телеграмму с предложением (мольбой?) подписать тот (похабный) мир, от которого отказались в Бресте. Вот-те и «небывалое», коим они так недолго, в полном идиотизме, хвастались!

Тут же явился слух, что лево-эсеровская мразь — против этой телеграммы, не может, будто, выдержать, выходит из «правительства».

Но пошел Ив. Ив. сегодня ратовать за очередного арестанта. Талмудист Штейнберг встретил его весь трясущийся.

— Вы знаете, что случилось?

— ??

— Да вот, так и так, сегодня мы такую-то телеграмму...

— И вы тоже? И вы согласились?

— Да ведь как же? Да ведь немцы идут... Ведь они, пожалуй, и дальше пойдут? А мы ничего не можем... Ну, 50 ты-


389


сяч красногвардейцев пошлем... Так ведь немцы их сейчас же перестреляют...

— Конечно, перестреляют. О чем же вы раньше думали? Разве не явно было всем и каждому, что именно так будет? Как же немцам не идти?

— Мы думали... пролетариат... Мы думали... а теперь где же защита нашей революции? Надо соглашаться...

Ив. Ив. даже руками всплеснул.

— Вот так ловко! Пролетариат! Думали! Хорошо думали, нечего сказать! Вот вам «мира не хотим, войны не ведем»!

До позднего вечера на изъявляющую покорность телеграмму ответа не было.

Наконец узнаем: пришел ответ. Гласит: пришлите ваши условия мира — в Двинск. А в Двинске уже немецкая штаб-квартира, которую большевистская сволочь оставила со всем, еще громадным, запасом орудий и снаряжения.

Сию минуту происходит «бурное» заседание мятущихся большевиков: как отвечать? Что послать в Двинск?

Ведь теперь им нужно самим предложить тот мир, который они не захотели принять как «аннексионистский». Достаточно громко его таким огласили. Это бы что! Им ведь на все наплевать, лишь бы усидеть. Но примет ли еще Двинск мир Бреста? Что прибавить придется? Или вдруг немцы вспомнили, что у Германии есть разумные, серьезные основания быть против мира, всякого, с данной Россией, зараженной и заражающей, быть против открытия ей своих границ?

Каются теперь большевики, что не удержались на первой своей твердой линии во дни Бреста, — линии, мной отмеченной: лгать, извернуться и принять. Их сбили и соблазнили лев<ые> эсеры в «небывалое»... Дрожмя дрожат большевики, а вдруг Германия таки порешила их свергнуть? по-прежнему они пойдут «на все и даже более», чтоб удержаться у власти; но закралось сомненьице: не на эту ли священную точку посягает Германия?

Страшно сказать, но все-таки скажу: мне думается, что Германия, от сомнения и жадности, уже потеряла разум. И, если Троцкие запредлагают ей и то, и это, и семижды аннексионистский, самый «двинский» мир — только нам дозвольте сидеть! Только своих позвольте до косточек объедать, да и косточки нам отдавать! — если, что наверно, так будет, обалдевшие от жадности немцы соблазнятся. На всю опасность заразы закроет им глаза надутая уверенность в себе. О, как она оглупеет!


390


Непременно соблазнится. Да, так будет. Да, я думаю.....

Впрочем, ничего не думаю, и не хочу ни о чем думать, я тоже собрана в одной точке: в острие против предателей, убивших, распявших мою Россию и ныне, под крестом, делящих ее одежды.

В каком последнем хитоне будут они завтра метать жребий?


7 февраля, среда

Все на своих местах, идет «нормально». Немцы, кажется, склонны заключить что-то вроде мира: есть признаки...

Остановят где-нибудь ход, оставив сидеть большевиков. Эти, значит, своего пока достигнут. Очень хорошо.

Союзники поразительно мало понимают. Благодаря ли неудачным представителям, или коренному их непониманию России — но они странно действуют. Англия несколько определеннее: посол ее уехал — не официально, правда, — но другим и не заменен... Фрэнсис и Нуланс окончательно не на высоте положения. Мы не требуем, чтобы союзники думали о наших интересах, — отнюдь! Но каждая страна, думая о своих, должна бы понимать, что эти свои связаны с общемировыми. Мы, таким образом, хотели бы от правительства каждой страны только более широкой и дальновидной заботы о своих собственных интересах. Союзники сейчас несколько уподобились нашим ослепшим кадетам перед революцией: «полная победа над Германией!» — и, конечно, ничего не видят, даже не видят, ЧТО этой победе грозит и откуда (пусть и будет победа, если будет).

Не учитывая опасности существования России в виде чумного очага, — они смотрят крайне просто: в России какое-то правительство, это ее дело; для нас оно плохо, если, заключает сепаратный мир, и хорошо, если не заключает. (К тому же и воспитаны мы так, что в чужие дела не мешаемся.)

Когда Троцкие начали свои фарсы с «небывалым» — союзники усмотрели тут одно: ага, мира не заключают. Значит — хорошо. И тотчас пошли дипломатические, условно-милые улыбки большевикам и Троцкому в частности.

Очередной фортель, — приниженные мольбы о каком угодно мире с Германией — застал послов именно за обсуждением какого-то — осторожного, правда, — нового изъявления дружественности большевикам... и совсем ошеломил.


391


Случаен ли столь неудачный подбор послов? А послы так ничего не понимают, что... за Евгением Семеновым послали для информации! Точно анекдот.

Тут могли бы помочь кадеты... но они скрываются. Да и очень в них много озлобления, кроме их святого страдания и справедливого отчаяния.

Германия всегда понимала нас больше, ибо всегда была к нам внимательнее. Она могла бы понять: сейчас мы опаснее, чем когда-либо, опасны, для всего тела Европы (и для тела Германии, да, да!). Мы — чумная язва. Изолировать нас нельзя, надо уничтожать гнездо бацилл, выжечь, если надо, — и притом торопиться, в своих же, в своих собственных интересах!

Германия скорее могла бы понять это, но, как сказано, она ожидовела и оглупела. И воображает, кстати, что, сама разведя у нас культуру этих бацилл, сумеет с ней обращаться, что она, Германия, застрахована. Посмотрим!

Что-то роковое в недальновидности Европы.

Чума опаснее штыка.


8 февраля, четверг

Почти не верю, что мы все это перенесем, переживем и увидим хоть полоску зари.

Но что же? Будем записывать, пока есть силы и разум.

Наступление — шествие — немцев продолжается, почти церемониальным маршем. Они уже за Минском, подходят к Пскову. На юге — не так далеко от Киева.

Большевики совершенно потеряли голову. Мечутся: священная война! нет, — мир для спасения революционного Петрограда и советской власти! нет, — все-таки война, умрем сами! нет, — не умрем, а перейдем в Москву, а возьмут Москву, — мы в Тулу, и мы... Что, наконец? Да все, — только власти не уступим, никого к ней не подпустим, и верим, германский пролетариат... Когда? Все равно, когда...

Словом, такой бред, что и мы понемногу сходим с ума. Тут же они лихорадочно ждут милосердного ответа из Двинска (на последние мольбы остановить движение), тут же издают неслыханные приказы о всеобщей мобилизации — «от 17 до 60 лет обоего пола!» — с обещаниями «тех буржуев, которые прежде отлынивали от войны» (буржуи?!), «стереть с лица земли». Впрочем, буржуев приказано «стереть» во всяком случае, и лишь непонятно, сначала ли их стереть, а потом мобилизовать, или наоборот.


392


Наши банды, при одном слухе, что немцы недалеко, — удирают во все лопатки, бросая ружья. Здесь — схватили 27 поездов и в количестве 40 тысяч подрали в Москву. Первыми исчезли всякие «Советы» и «Комитеты». Если хулиганье до немцев успеет пограбить жителей вовсю — тем хуже для жителей.

Около Минска собрались на грандиозный митинг. Говорили полдня. Подумывали — не начать ли сопротивляться? Но тут заслышали немцев — и только пятки засверкали. Даже пешком дерут.

Германцы в плен их не желают брать: обезоружат (кого застанут) и вон, ступай откуда пришел.


«Вся —
...растерянная челядь,
И мечется, и чьи-то ризы делит,
И так дрожит за свой последний час», —


что, видимо, обезумела вдрызг. Рядом с повелениями кого-то «стирать», в кого-то «стрелять», <...> — чтобы немедля ставить памятник Карлу Марксу! Что «власть на это не пожалеет денег», честное слово!

Приказали это напечатать во всех газетах, вместе с мобилизацией, расстрелом буржуев и — оправдыванием себя на тот случай, если еще получится милость из Берлина и можно будет «покрасоваться».

«Центробалт», однако, уже навесил флаги черные, анархические. Уж им ни Дыбенко, ни Крыленко, — на всех начхать.

У нас с утра сегодня люди, люди... К вечеру пришел Карташев — в первый раз. Ничего, он, по-моему, даже поправился в заключении. Потом пришел Илюша. Потом Ив. Ив. с Т. И. Была и Тата... Да, да, кто спорит, эсеры уже абсолютно бессильны. Но какое-то, когда-нибудь, да будет же Учредительное Собрание. Вообще, нельзя, невозможно пустить себя на тот океан отчаяния, в котором плавают кадеты. То есть самые умные, нежные и честные. Ибо другие просто ждут, когда все к ним подплывает (если подплывает).

Выпустили Заславского, Кливанского, Сорокина, Аргунова. Сидят: из видных эсеров — Гуковский и Авксентьев; из бывшего правительства: Терещенко, Рутенберг, Кишкин, Пальчинский.

Единственная злая отрада сегодняшнего дня: на Шпалерной ограбили знаменитых большевиков Урицкого и Стучку. Полуголые, дрожа, добрались они до Таврического Дворца.


393


До сих пор Стучки с Блоками, Разумниками и Бенуа грабили по ночам Батюшковых и Пешехоновых. А вот, наконец, «унтер-офицерская вдова сама себя высекла»...

Если б они сами себя разорвали! Но они сначала Россию разорвут, а потом уж их разорвет. Да уж когда бы ни разорвало — поздно! поздно!

Неужели я еще надеюсь, все-таки...? Не признак ли это, что и я в бреду?

Надо поспокойнее.

Стоят морозы, 10°, 11°. Светло. Но я сижу поздно по ночам, утром тяжело вставать. Опять входить в это кровавое колесо!

Пожалуй, это правда, что теперь важнее вглядываться не в русское, а в международное положение дел. Но мы уж так «сепарированы», что знать можно очень мало, строить же понимание на догадках, слухах и вероятиях — не могу. Не привыкла.


9 февраля, пятница

«Совершенно немедленно»... приказывается, опять и снова, кого-то стирать, кого-то пресекать, — паническая несовместимая чепуха заплетающимся языком.

Германцы благополучно продвигаются. Будто бы ответили (передаю, впрочем, как сомнительный слух, не верю этим «перехваченным радио»), что «мир будут заключать в Петрограде». Однако Ленин до того обалдел, что предложил выселить из Петербурга в 24 часа всех женщин и детей. Замяли; сами видят, что не в себе человек.

«Удёрники» серые так и льются с фронта. Через Петербург заливаются дальше. Поплыли вон отсюда и всякие представители «господствующего класса»: рабочие, дворники, ломовые... Очень нужно рыть окопы — не хотим! Когда сядут главные удёрники на свой заготовленный блиндированный поезд — неизвестно. Запретили, с официальными проклятиями, все газеты, кроме двух. Эти оставлены для того, чтобы завтра было где печатать официальную ругань. Ее так много, что на другой, ненасильственный, текст места почти не хватает. (1-ая и 2-ая страница регулярно наполняется этой дрянью, всякими «совершенно-немедленными» приказами и «опасностями социалистического отечества».)

Нет, не разорвет их вовремя. Ведь все у нас — поздно!

Кронштадт трепещет. Глядит вверх: нет ли аэропланов?


394


11 февраля, воскресенье. Днем

Немецкие условия получены (?). В Ц.И.К. приняты большинством 7 против 4 при 3-х воздержавшихся. Похабнейший из миров будет подписан. Этим покупается отсрочка (долгая? недолгая?) свержения большевиков.


Вечером

Да, решилось. Чтоб еще посидеть на России, трусливые мерзавцы отдают все, что им не жаль (т. е. почти всю, верно, Россию, кроме куска, выпрошенного, чтобы самим доесть). С доеданием придется им спешить. Ибо есть в немецком «мире» тугие условия для них. Например — убраться со своей «властью» из Финляндии и Украйны, разоружить «красную армию» (а гвардию?), не лезть в занятые немцами области ни с какой своей пропагандой.

И уж, конечно, Германия не шутками будет требовать исполнения этих условий; ведь сегодня она заняла Остров, завтра, быть может, займет Псков.

Никогда нельзя угадать ни всей меры безобразия, ни всей глубины мерзости делываемого, пока не доделается, не довершится. Жизнь слишком махрова в своих воплощениях. Вот, мы твердо знаем, что эти господа примут любой немецкий мир, знали с момента их отправления к Кюльману. Но такого выверта, такого «мира» — все-таки не ожидали. Это уж как будто и роскошь.

Предвиденное исполняется, но с излишками, недоступными робкому человеческому воображению.

После принятия «мира» загудели по городу фабричные гудки, застонали странно, черные, ночные. Сзывают на митинги, надо же объявить радостную весть, надо в полчаса «повернуть на обратно»: ведь три дня надрывались о «красной непобедимой армии», призывали «всех-всех-всех» к оружию, метались, как бешеные кошки.

Утром лишь в «Речи» (из не ихних — только одна «Речь — Век» существует) было о принятии Центральным Исполнительным Комитетом немецкого владычества. В ихних же газетах все было смазано, и еще кричалось, вопилось о «новой армии» и войне... на всякий случай, чтоб не сразу.

А сегодня воскресенье, вечерних нет, завтра не будет никаких. На отдыхе обрабатывают свой «народ», успеют. Будут «покрыты аплодисментами».

Вот когда я больше не могу писать.


395


Да будут прокляты слова, дела и люди. Да будут прокляты.


Если гаснет свет — я ничего не вижу.
Если человек зверь — я его ненавижу.
Если человек хуже зверя — я его убиваю.
Если кончена моя Россия — я умираю.


12 февраля, понедельник

А писать все-таки надо. Буду. Пишу. Немцы уже в Пскове. Разъезды их в Белой и, кажется, под Лугой. Ревель тоже взят. Большевики еще мятутся. Официально восторжествовало «принятие» немецкого мира; спешно запосылали новую делегацию. Но долго не могли найти желающих, Иоффе и прежние отказались. Поехал Карахан с несколькими евреями (русского — ни одного). Неизвестно, докуда доедут.

Ленин непреклонен в требовании — по его собственному выражению — «позорного» мира. «Условий его мы все равно выполнять не будем», утешает он далее (а немцы что же, дураки? Позволят?) и нисколько не боится неистовой внутренней ругани, которая у них поднялась. Объявил, что если не будет позорного мира, то он, Ленин, «уйдет в массы» (кажется, подразумевается Преображенский полк) и с этими «массами» явится свергать несогласных большевиков. Их, однако, не очень много, главный какой-то Бурханов (?), а больше левые эсеры гомозятся. (На что же они знаменитую телеграмму-то посылали?)

Все при этом согласны, что воевать мы не можем. Крыленко назвал положение на фронте «более чем отчаянным». Солдаты уходят, даже не портя путей и оставляя вооружение. Мало того, и все матросы поубегали с судов, бросив их на произвол судьбы. Фактически происходит непонятное: с одной стороны, мобилизуют «красную армию»; приказы, хлопоты, призывы, раскрыли арсенал... и, с другой, имеют курьеров с мольбами о «мире», в условия которого — это уже сказано — входит полное разоружение.

Вчерашними гудками будили рабочих, неизвестно для чего, тоже надвое: не то для «совершенно-немедленной» мобилизации, не то для внедрения в них приятного отношения к новому «миру».

Пишут (у себя, другие газеты периодами запрещаются все), что «массы» рабочих пошли в «красную армию»; но пока эти массы — 140 человек. Гарнизонные солдаты и ухом


396


не повели. Отсюда, по доброй воле, да с немцами воевать? Даром они, что ли, «социалистами» заделались? И никогда, ни малейшей «красной армии» Троцкие не устроят себе, пока не объявят в своем «социалистическом отечестве» принудительный набор. Если объявят — то уж, конечно, постараются внедрить в умы, что это-то и есть настоящий «социализм».

Кроме физического принуждения — наших солдат ничем не возьмешь. И пока — они танцуют или, по признанию Крыленки, в карты всю ночь дуются. И нынешнюю дулись, несмотря на гудки и Псковы.

Им уж и «свергать» надоело: пусть сидит, кто сидит; где еще возиться!

Троцкий надорвался. По выражению Суханова — «хрипит, как издыхающий бес».

В Крестах угнетение. Нервничает Рутенберг, немного лучше Авксентьев (я ему сегодня: письмо послала), тверже всех Терещенко.

Вчера был в Крестах классический винт: Сухомлинов, Хвостов, Белецкий и — Авксентьев! Игра!

Хвостов говорит Авксентьеву: «Наверно у нас есть общие сослуживцы, Николай Дмитрич: ведь вы были министром в моем же министерстве...»

Друг друга свергали. И оба сидят.

Ив. Ив. опять в шубе. Опять у него «душа замерзла».

Б. Н. я вызвала. Он очень угнетен. Эсеры вполне проваливаются. Уж стремятся в Москву. Напрасно.

Ростов опять взяли большевики. «Укрепление советской власти на местах»... Да, все идет отсюда.


13 февраля, вторник

Тяжелая, странная скука. И как будто воздух ее отяжелен, все в ее объятиях, весь город. Движения мысли трудны, как движения тела в воде.

Ив. Ив. в шубе.

Но это атмосфера. А вот факты (хотя и факты какой-то подернуты мутью, точно и они затруднены в движениях).

Немцы, взяв Ревель и Псков, дальше как будто не продвигаются. Но на телеграмму Крыленки ответили, что до подписания мира, т. е. до истечения трех дней, оставляют за собой право продолжать военные действия. Высадились в Або довольно большими силами.


397


Наша «делегация» (оказался-таки один русский — плюс восемь штук жидов) уж в Бресте. Ей велено принять всякий мир.

Теперь вот что получается: большевики решили принять этот мир во имя сохранения своей власти. Но если в условиях мира будет заключаться что-нибудь такое, что, исполняя (а немцы потребуют гарантий исполнения), — большевики механически власти лишатся? Надо думать, что немцы, раз они пошли на сделку, таких условий в договор не включат. Например, они не потребуют права ввести оккупационные войска в Петербург. Все меня убеждают, — все, еще горящие надеждой на спасение от большевиков хотя бы через немцев, — что Германии гораздо мудрее войти в Санкт-Петербург как бы мирно, для «гарантий», а не военным маршем. Быть может, и мудрее... если б она хотела, решила войти и выбрала только способ. Если бы она, так или сяк, намеревалась свергать большевиков. Антибольшевицкий Петербург наш в это верит, отчасти и убежден в этом как-то органически. Но логики тут нет. И вся моя логика противится такому положению: Германия заключает мир с правительством, которое она хочет свергать? Чего же будет стоить этот упоительный для нее мир, когда она свергнет единственное правительство, способное его, такой, заключить? Не надеется же Германия просто завоевать всю Россию? Это невозможно, если даже вся Россия перед ней будет отступать.

Нет, Германия оглупела от жадности, но не настолько, чтобы забыть свои дела на Западе, — они очень, и главным образом, ее заботят. Оглупела как раз в ту меру, чтобы пойти на сделку с большевиками, считать их сиденье над Россией и Брестскую сделку чрезвычайно для себя, в этот момент, выгодными. А если так (т. е. если она «считает»... Выгодно ли все это Германии на самом деле, в конечном счете, — покажет будущее), если значит так — НЕ БУДУТ НЕМЦЫ НИ БРАТЬ ПЕТЕРБУРГА, НИ СВЕРГАТЬ БОЛЬШЕВИКОВ, ни прямо, ни косвенно, включением в договор каких-нибудь, лишающих большевизм власти, условий.

Вот соображение неумолимой логики... А что будет — посмотрим.

Сегодня напуганные большевики уж собрались в Вологду. Отложили.

Продолжают «мобилизовать». Все так же тщетно. Все так же начисто отказываются воевать солдаты. Уходят и отсюда толпами — домой, остающиеся только танцуют.


398


Любопытно, что в «мирной делегации» есть левые эсеры, а между тем сегодня эта лакейская партия объявила, что она мира не принимает.

Газеты сегодня лишь ихние, т. е. похабные, грязные (неужели там ни одного приличного человека?), заведомо лживые и в повальном безграмотстве.

Какая тяжелая, тяжелая — Скука.


14 февраля, среда

Очень смутно. Противоречиво. Даже по ихним газетам. В перемирии Гофман отказал (да зачем, если через 3 дня «мир»?). Немцы, однако, явно приостановились. Посольства некоторые выехали, другие спешно собираются. Но и большевики все время «собираются». Пускают пробные камни: «Советская, мол, власть — вся Россия ей опора... Вот, мол, Урал... А то и Нижний... Или вновь завоеванный "красный" Ростов...»

Левые лакеи капризничают, взъелись на Ленина: «мелкобуржуазный, а не социалистический премьер». Газеты продолжают вздувать «подъем обороны Советской Республики», но это полный вздор: достаточно взглянуть на жалкую, сборную рвань — «доблестную красную армию».

Вечером слух, что эвакуируется министерство юстиции. Значит, заберут с собой и главных пленников. Это уже каюк.

Настроение тяжелое.

Вечером пошли к Ив. Ив. Вдруг является снизу пришедший к нам Илюша.

Говорили много и там, и после, внизу. Эсеры уезжают. В Москву. Очень серьезные имеют намерения сблокироваться со всеми государственными партиями. Кадеты, однако, на блок нейдут. В общем, они заняли позицию чисто-созерцательную, думают, что лишь германский, а лучше бы международный штык изменит положение России, и лишь после, когда-нибудь, настанет время «акции». На вопрос: а что же делать в сейчасную минуту? определенно отвечают: ничего не делать.

Кроме того, они (кадеты) уже потому не пойдут в «блок», что слышать не могут ни о каком Учредительном Собрании. Предлагается же вовсе не прежнее, предлагается У<чредительное> С<обрание> (и без Чернова) лишь как мгновенная опора, как переходный лозунг для образования новой власти, самой твердой, быть может, даже сначала дик-


399


таторской. Предлагается и об этом сначала сговориться. Но кадеты и слышать не хотят. Учредительное Собрание для них теперь более, чем когда-либо — bete noire6.

И во, и до пришествия конституционного монарха, желают сидеть чистыми. Сколько времени пройдет до этого «до»? И что останется от России?

Но я далека от каких-либо упреков кадетам. Возможно, что у них сейчас действительно уже нет никаких активных сил.

Да и у кого они есть? у честного, хотя бы краткого, блока всех партий (кроме крайней монархической) могли бы быть, но... этот блок невозможен. Не могут — и не смогут — сговориться наши несчастные интеллигенты, горе-политики.

Слух, довольно смутный, что в Ростове попали к большевикам Милюков и Родзянко.

Где Б. — не знаю. Но, к счастью, кажется, не там.

На улице странно. Не разберешь ее, улицу. Оттепель. Грязь. Затаенность.


15 февраля, четверг

Ничего явно нового. Лакеи (левые эсеры), ворча, покоряются. Знаменитую формулу: «мира не подписывать — войны не вести» — вывернули, и получилось: «мир подписывать — войну вести».

На этом стоят и соответственно собираются действовать. Да вывернутая формула понравилась и большевикам, по крайней мере, кажется им очень пригодной для уговоров, для обламывания артачащихся. Ленин уж говорил: «Подпишем мир! Ведь условий его мы не будем исполнять!» Теперь он поехал в Москву уговаривать в этом духе тамошние, слишком воинственные, собачьи советы, пока они не поймут всю р-революционность положения: и мир заключать, и войну вести. Не сомневаюсь: когда раскусят — понравится. Предел свободы: кто хочет — в мире живет, кто хочет — воюет. И даже одновременно, и воюет, и в мире живет.

Послы уехали. А большевики со своей эвакуацией решили ждать. Уверяют, что нет наступления. (А Ленин-то, на всякий случай, уехал.)

Ив. Ив. в шубе. Напрасно Красный Крест надрывается, никого из заключенных не выпускают. Зато шпионов Козловского и Красикова восстановили в следственной комис-


400


сии. Странно: сами же так ошельмовали их ранее, что, думать надо, сделали эту реабилитацию под угрозой какого-нибудь разоблачения.

О вчерашнем (насчет блока).

Дима принес мне текст какого-то «доклада совету московского совещания общественных деятелей». Это совсем не пахнет «блоками», но это, очевидно, один из многих «проэктов российского устройства», зарождающихся теперь в бессильных, раздельных, интеллигентско-общественных кругах и кружках. Данный имеет, кажется, отношение к московскому кружку «Русских ведомостей». Я подумывала даже, не выписать ли его, как образчик современной беспомощности и политического бессилия интеллигентской буржуазии, — но не стоит. Главные положения: утверждение неподготовленности России к самоуправлению («социалистическое крыло интеллигенции раздуло классовую вражду» и т. д.); поэтому «надо отбросить даже идею Учредительного Собрания». Далее выдвигается «военная диктатура». Это бы ничего, если бы тут же не создавался cercle vicieux7: военная диктатура, чтобы стать, быть, должна опереться на материальные силы; между тем, этой «диктатуре», как одна из задач, рекомендуется «восстановить материальные силы» для «создания элементарного порядка».

Очень беспомощно сказано, что военная диктатура «опирается на государственно-мыслящую часть народа». Ясно, что эта «часть народа», если она и существует, материальных сил в своем распоряжении не имеет; следовательно, и «военная диктатура», на нее «опирающаяся», — прежде всего нечто «нематериальное» и даже без пути к материализации. Стоит ли поэтому выписывать здесь и обсуждать все мечтательные схемы «устроения Российского», которыми занимается «проэкт»? Совершенно неважно, что эти несколько человек стоят за «монархию»; другие будут за республику, и столь же все неважно. Но если они и тут, в области мечтаний, не могут помыслить сговора, — какой возможен «блок» для конкретных, близких действий?

Да, волей-неволей начинаешь думать, что единая наша надежда — чужой штык. А так как его не будет... Не будет? Глядя трезво на положение вещей, на психологию обладателей этого штыка — всех, и германцев, — должно сказать, что не БУДЕТ.


401


16 февраля, пятница

Передо мной куча московских газет (только что добытых, еще январских). Гляжу на них — и начинаю понимать, до какого состояния мы в Петербурге незаметно доведены.

Настоящая газета! С резкими, русским языком написанными, статьями. И даже с объявлениями! Я смотрю на нее недоверчивыми глазами папуаса. Мы уже одичали, и дичанье продолжается. Сегодня — диче, нежели вчера, завтра еще диче...

Все время что-то толкает внутри, кипит, хочешь чего-то сказать, крикнуть, написать, сообразить, сделать... и все это, подавленное, затвердевает тупым камнем внутри. Ни с кем ведь не видишься (да и с кем?), ничего, кроме слухов, слухов и ...неприличной матерщины «красных» газет. Именно теперь, думаю, мы бесповоротно разучимся писать. Потеряем дар слова, как на глазах теряем здравый смысл.

Мы в каменном мешке. Уехать в Москву? Но туда уже почти не пускают. И надолго ли эта сравнительная «свобода» в Москве? Ведь уже туда отправился Ленин...

Сегодня «купили» у разбойников Терещенко и Кишкина. За Терещенку нагло потребовали 100 тысяч, а за Кишкина (с паршивой собаки хоть шерсти клок!) три тысячи. На протесты не стеснялись сказать: «Вы же знаете, как нам теперь деньги нужны». У Кишкина и 3-х не было, за него хотел платить Красный Крест, но Штейнберг отказал в расписке: «неловко». Заплатила мать Терещенки.

Ив. Ив. сам вывел пленников из тюрьмы. И тотчас первая улыбка «свободы» навстречу: свора красной рвани, направляющаяся в Смольный. Уж Ив. Ив. скорей пленников в переулочек, от этого зрелища.

Немцы делают вид, что собираются идти на Лугу, куда несчастная эта воробьиная стая и посылается, «для победоносного отражения немецких калединцев» (sic). Немного осталось бы от «победоносцев», если б действительно немцы на них пошли (и если б те не успели удрать).

Кровь несчастного народа на вас, Бронштейны, Нахамкесы, Штейнберги и Кацы. На вас и на детях ваших.

Трехдневный срок для подписания «мира» истекает в понедельник утром. Жиды доплелись до Бреста. (Все-таки не в Двинске, куда они лишь первые мольбы и согласия на все послали, совершится это позорное, тайное, «мирное» деянье.)


402


В московских газетах («Русские ведомости») есть несколько статей Бориса. В них интереснее всего — тон (атмосфера борьбы) и праведные упреки эсеров в бездейственности. Да, с ними случилось непоправимое: они потеряли революционность. Теперь все уехали. Да нигде у них ничего не выйдет. Ни к кому не применятся, так и сгинут.

Илья сам говорил: «Нет у нас ни одного решительного человека. Серая публика».

Серая, хлипкая. Чернов, что ли, их так разложил?

Бориса возненавидели, изгнали, — выбрали вождей: Чернова и Натансона. Ожглись на последнем (он сразу пошел в большевики), да и Чернов, если не с большевиками, а ходит по Москве «крашеный» — то это чистая случайность...

Завтра, кажется, выкупаются все, кроме Бурцева. Ив. Ив. сам точно каторжный с этими хлопотами и выкупами.

Завтра же вводятся новые «меры»: ввиду отсутствия денег у большевиков налог в пользу Советов; и затем — «немедленное вселение рабочих в буржуазные квартиры». Скоро, значит, я уже не буду иметь своего письменного стола и своих книг. Книги — первый признак «буржуазности». У нас же их столько, что наша квартира во всем доме, конечно, самая «буржуазная».


17 февраля, суббота, 5 ч. веч.

Вчера поздно ночью Смольный, получив от своих караханов (мирной делегации) телеграмму о высылке обратного поезда, — задрожал, испугался, решил, что все кончено, немцы не соглашаются ни на что. Даже Ленин объявил официально (сам сидел в Москве), что «надо оборонять Питер».

Но это волнение недолго длилось: караханы НЕ ГЛЯДЯ ПОДПИСАЛИ НЕМЕЦКИЙ МИР, и теперь возвращаются, полуликуя, полутруся (желают охраны к поезду), первая же их телеграмма почему-то не дошла.

Ленин торжествует. Хотя в то же время Киев взят германцами.

Ну-с, вот.


Позднее

Кроме Авксентьева, сегодня выпустили (все тайком) и Бурцева. Этого Ив. Ив. прямо один «вырвал», как он говорит, из их рук.


403


Большевичка Галина (макака) ликующе телефонировала Манухиным: «мир подписан, советская власть спасена». Мир же такой, что они даже и своим, даже наиболее приближенным, сразу не смеют открыть его условия (о нас всех и говорить не стоит; полагается, что население Петербурга ровно ничего не должно знать. «Брестский договор» — самый тайный из всех «тайных договоров», которые когда-либо были подписаны).

Частично осведомляют «своих». Пока лишь сказали, что у России берется Каре с Батумом (это сверх всего запада и севера).

Исполняются мои предсказания насчет оглупевшей, одуревшей от жадности Германии. Ведь большевики предлагали ей все, только выбирай, за свое царство. Перед таким соблазном не устояла Германия: какие выгодные люди, пусть сидят, это недорого...

Измученный, возмущенный Петербург (честные люди) упрямо не хочет этому верить. Упрямо стоит на своем, что не мытьем, так катаньем, а немцы доедут большевиков. Никто не допускает, чтобы немцы не знали, как для них самих, в их собственных интересах, нужно наискорейшее свержение большевиков.

Так горячи эти толки вокруг меня, так бесспорны доказательства опасности для Германии брестской сделки, — что и я, слушая, начинаю заражаться, сомневаться... Нет ли, в самом деле, у немцев какого-нибудь камня за пазухой для большевиков?

Ведь Германия (до сих пор была, по крайней мере) страна с самым развитым и совершенным ощущением момента, времени, с полным знанием слова «пора». Ее гений — чувство меры (в противоположность нашему народу, безумному в безмерности; для нас все, всегда, или рано, или поздно.).

С этим гениальным «чувством меры» Германия всегда великолепно блюла свои «интересы». Аккуратно всюду посмотрит, все взвесит, десять раз прикинет, — терпеливо и трудолюбиво, наконец, скажет себе: «пора!» и отрежет. С начала войны Германия глаз не отрывала от России, внимательно всматривалась, не жалея ни труда, ни времени, и ничего прочего. Проникла, учла, отмерила и — кое-что сделала для своего интереса в самую пору. Не побрезгала, как побрезгала, и до сих пор, фатально (для собственных интересов!), брезгует нами Англия. Ее презрительное невнимание к «далекой, восточной, грубой стране» в свое время на


404


ней скажется, но сейчас не о ней речь. Сейчас меня занимает Германия, с ее хитрейшей мерой и — с брестской сделкой, с покровительством большевикам. Неужели она могла одуреть так сразу, так внезапно? Может быть, уже давно, чуть-чуть, неприметным образом началась эта потеря разума — от войны? Война, теперешняя, наша, обладает потрясающим свойством тихо сводить с ума и народы, и правительства. Почему Германия — исключение? Напротив...

Но довольно этих рассуждении... на пустом месте. Мы в завязанном мешке — и еще что-то хотим видеть. Я ничего не знаю, мои соображения — только для меня.

А сегодня странный факт: упала бомба с аэроплана на углу Горсткиной и Фонтанки. Есть раненые (что не слух, а факт). С какого аэроплана? Уверяют, что с немецкого. Я не верю, это бессмысленно. Если же не с немецкого, то — с нашего?


19 февраля, понедельник

Да, «караханы» вчера, 18 февраля (3-го марта) НЕ ГЛЯДЯ ПОДПИСАЛИ НЕМЕЦКИЙ УЛЬТИМАТУМ, после чего поехали назад. А четырех «советско-украинских» делегатов немцы в Брест и не пустили: «не надо нам этих 4-х господ».

Вчера ночью погасло электричество. Я думала — так, но после узнаем, что цеппелины! О бомбах, однако, не слышно. Аэропланы продолжают реять. Какая чепуха!

Левые эсеры против ленинцев. Впрочем, никто уже не знает, кто за что, за кого, против кого. Факт, что наши властители утекают сплошь, иные — говоря, что на московский съезд, а иные ничего не говоря. Забирают и полуразрушенные свои «министерства». Оставлен для владения нами «Петроградский Совет с Зиновьевым». Полагаю, что в случае чего и этот собачий совет погалопирует, задеря хвост. «Управы» тоже растекаются, велено запасы разделить на руки.


Немцы, взяв Киев, взяв сегодня Нарву, дали официальный приказ об остановке военных действий. Но упрямцы наши не вразумляются: пусть «мирным путем» — но придут немцы! И даже, мол, раньше двухнедельного срока.

Ну, пусть, скучно думать, воли не хватает даже на желание. Ведь мы абсолютно бессильны.


405


Видела сегодня Бурцева. Веселый и жизнерадостный старичок. Говорила я, что ему тюрьма нипочем, только лишний прибыток, дружба с Белецким, например. Немножко (или «множко») он маниакален, но сам этого не видит. Все такой же, как в Париже. Его суетливая жизненная энергия очень завидна.

Гуляла сегодня по несчастному, грязному, вшивому Петербургу. Видишь ли ты, Петр?


20 февраля, вторник

Все большевики дружно и спешно уезжают. Укладывают, что поценнее, везут — и в Нижний, и в Казань, и в Уфу, куда какое «министерство» попадет. Лишних людей распускают. Торопня открытая. Официально все комиссары и «Петроградский Совет» едут в Москву на съезд. Но съезд 27-го, а они уже теперь спят в вагонах великокняжеского поезда на Николаевских путях.

О «карахановской» делегации ни слуху ни духу. Будто бы в дороге обратно, а где — неизвестно.

Все это окрыляет верующих в освобождение и в здравый разум Германии. Я запишу нарочно, что говорят в городе. Есть слухи, сразу передающие атмосферу, в которой рождены.

Говорят: немцы уже в Териоках. Вот-вот займут Гатчину, чтобы послать несколько полков в Петербург, и все это будет без боя, а с правом, т. к. это, мол, оговорено в «мирных» немецких условиях.

Спорить, что не оговорено, — нельзя уже потому, что условия эти доселе не опубликованы, а в радио, которая пришла в редакцию «Речи», пункты до 4-го замазаны и стерты. Слухи конкретизируются — вплоть до имени петербургского коменданта: какой-то Вальдерзее. Планы немцев — учредить Комитет с Тимирязевым во главе, а затем содействовать новому нашему Учредительному Собранию, но созываемому на правах рейхстага.

Вся эта картина имеет такой стройный вид правдоподобия, что я не дивлюсь уверенным. Я даже чувствую, слушая, что сама способна заразиться этой верою. И тогда является чисто физиологическая радость, что гнилой зуб будет вырван. Физиология самая голая, ибо даже сердце знает — какая уж радость! Позор из позоров — спасение от немцев. Но я думаю, что если б даже лишь ценой головы можно было избавиться от этого зуба, то... никто бы вольно на то не


406


пошел, — однако, если б свершилось, — мгновенье физиологической радости все-таки было бы!

И я слушаю... пока снова и снова не встанет передо мною неумолимая логика фактов, уже несомненных: Германия пошла на сделку Германия оставила большевиков. Германия одурела.

Утешение (сейчас такое жалкое!), что Германии это когда-нибудь отплатится.

А что будет в Москве — неподклонно человеческому уму Москва — город невозможностей и непроницаема, как Пекин. Не удивлюсь, если она вдруг в наших Бронштейнов вопьется и они сызнова начнут ее расстреливать. Не удивлюсь, если она примет их униженно и покорно. Ничему не удивлюсь.

В самом конце концов — Москва всегда повторяет Петербург, только еще подчеркнуто, утрированно. Это надо знать.

Бедный Ив. Ив. уходил себя, мучаясь с заключенными. Нынче ночью у него был сильный сердечный припадок. Теперь сидит, как худая, печальная птица.

Но уже «мечтает» ехать вызволить двух последних: Гутенберга и Пальчинского.

— Как бы успеть до немцев!

Твердо верит в приход немцев!

Кишкин уехал в Москву, надеясь там на политическую работу (сажать Михаила Александровича). Звал Карташева — «работать в церкви». Боже, какие утопии!


21 февраля, среда

И торопня у большевиков прошла, уезжают с прохладцей. Как будто уверились, что они нужны немцам. Отлегло.

А мы, когда начинаем все-таки ждать немцев, — чувствуем себя, как на операционном столе. Ни рукой, ни ногой. Только видим и дышим. И ждем. И гангрена наша с нами. Ждем, ждем. А дленье длится.

Нет, не ждать — лучше. Знать — лучше.


22 февраля, четверг

Большевики убили Володю Ратькова, второго сына сестры Зины. (Дмитрия, младшего, убили немцы полтора года тому назад.)


407


Володя был ее любимый. Убили под Ростовом, когда казаки изменили. Он полз спасать раненого гренадера. Убили на земле, сразу. Да, вот этот умер, как святой, в борьбе с дьяволом, а не с человеком. Не могу сегодня больше ничего писать. Оружие прошло душу матерей. И слезы их еще не затопили землю!

Господи, когда оглянешься на невинных твоих?


23 февраля, пятница

Пишу лишь во имя какого-то, вероятно, несуществующего, — долга. Писать физически трудно. Смерть Володи ни на минуту не отходит. Еще не знает мать до сих пор. Ей — (сегодня поехал в Москву) — скажет последний сын, старший, Ника. Был у меня вчера. Этого я не очень люблю. Он всегда казался неприятным. Теперь он последний.

Тяжесть общего положения — неотразима. Вот, полгода мы присутствуем при систематической работе отравителя. Каждый день очередная порция мышьяку. И нельзя остановить руку убийцы, ибо мы связаны, привязаны, как псы, с заткнутыми глотками, — смотри!

Ратификация мира будет 3-го марта. Немцы не только остановились, но даже отступили. Большевики уже не бегут зайцами, совсем оправились, твердо надеются, что ратификация состоится. И правы, Ленин свое возьмет, а «будирующие» леваки прижмут хвост. Ленинцы усиленно разглашают, что это «передышка», потом мы — реванш, а пока будем весь народ вооружать и обучать.

«Передышечники» в Москве и победят. Яснее, чем когда-либо, полное одурение и оглупление германцев перед жирной добычей. Ибо — я повторяю, и сто раз еще повторю — сидение большевиков НЕ в интересах Германии. И сейчас она испытывает судьбу. Зарывается в своей великолепной самоупоенности. Рассчитывает, рассчитывает... но и на старуху бывает проруха. Почему-то вспоминается мне Уэллс, его марсиане из «Борьбы миров». Как марсиане все рассчитали, явившись на Землю, какие у них были идеально-совершенные разрушительные орудия! Люди даже и помыслить не могли о борьбе с ними. Но... марсиане не учли, пускаясь в свое предприятие, — силу земных бацилл. Крошечное, невидимое существо заразило их могучие тела, непривычные, неприспособленные, — и марсиане сдохли, со всей их культурой и механикой, сдохли почти молниеносно.


408


Как бы и тебе не дрогнуть, Германия, в час, когда не ждешь и не думаешь? Смотри, не просчитайся, самоуверенная страна!

Петербург сейчас оставляется на добычу хулиганам, разным «районным советам», которым «Красная Газета» (наш официальный орган) ежедневно советует заняться «додушением буржуазии». Для этого, будто бы, так и необходима «передышка».

Пока «додушенье» идет очень интенсивно. Вот две иллюстрации — на протяжении двух дней. Первая — объявление от «районного совета Петроградской Стороны», что они взяли в какой-то квартире 7-рых юношей, повели ночью на окраину и там расстреляли (причем одного недострелили, уполз, после умер). И прибавка: «личности их не выяснены». Когда одна из полузадушенных газет осмелилась спросить: что же это такое? — Бонч напечатал, что Совет Народных Комиссаров об этом не знает, приказа не отдавал, будет «произведено расследование».

Рядом, как раз под Бончем, объявление того же районного совета (вторая иллюстрация) о расстреле заключенного «капиталиста Аптера», который, будто бы, предложил им 25 тысяч, «посягая на революционную честь презренным металлом». Интереснее всего: тут же оскорбленные «революционеры» добавляют, что после расстрела они конфисковали «весь его капитал и все имущество». Очевидно, перед этим кушем — презренны какие-то 25 тысяч керенок. Лучше ухлопать и сразу все взять, да еще «с честью».

В тот же самый день и час Ив. Ив. как на базаре торговался в главной следственной комиссии за Рутенберга и Пальчинского. Уступали по рублишкам. «Нам деньги нужны!» Наконец-таки ударили по рукам. Значит, в «главной» предпочитают пока сделки без ухлопыванья, да и заключенные эти более на виду Но с отъездом «главных» в силу вступают упрощенные районники.

Из расстрелянных юношей трое оказались французы, прапорщики, должны были ехать во Францию. Остальные — студенты. Пришли к знакомой курсистке. Какое-то печенье поджаривали. Все жили здесь при родителях.

Вот до чего мы дошли.

Голодных бунтов нет — люди едва держатся на ногах, не забунтуешь. Ната продает на улицах газеты, 8 к. с экземпляра (для этого кончила Академию и выставляла свою скульптуру).

Все кончается.


409


26 февраля, понедельник

Новость: официально объявлена ПЕТРОГРАДСКАЯ КОММУНА и диктатура Троцкого.

Большевики почему-то опять заторопились, некоторые удирают по ночам. Едут через Пермь, косясь на Бологое, где много немецких «пленных».

Ив. Ив. — один из наиболее горячо, как-то «беззаветно» убежденных, что Германия не оставит большевиков. Сегодня пришел к нам в радостном настроении, даже без шубы (хотя мороз), и уверяет, что в скрываемых немецких условиях есть пункт оккупации Санкт-Петербурга. Что после ратификации мира немцы будут здесь, у них, будто, уже все подготовлено. И пятого марта... Ну, и так далее.

А сегодня в 11 1/2 часов вечера у подъезда нашего дома семеро грабителей подстерегли возвращающийся автомобиль Гржебина (прохвоста) и всех ограбили, да и шофера, да и автомобиль угнали. (Гржебин устроился в квартире домовладельца, где, для охранности, навесил вывеску «музей Минерва (?)»).

Взяли и деньги все, и шубы, у Гржебина сняли с пальца бриллиантовый перстень.

Не ходи в большевиках!


28 февраля, среда

Исключительные условия времени и места делают запись мою почти бессмысленной. Я ничего не знаю. Есть вероятие думать, что и никто ничего не знает. Я ничего не могу вообразить себе из того, что будет. Есть данные думать, что и никто этого не может.

В Москве съехалась всякая партийная интеллигенция (вправо от большевиков). Очевидно, имела какие-то общие совещания (подобие блока), после чего совместно заявила союзническим консулам (послы уехали), что она «мира не признает». Сегодня — такое же заявление от партии народной свободы — кадетов, которые, значит, в общепартийных совещаниях не участвовали. Но пришли в данном пункте к тому же — к непризнанию мира.

Очень хорошо. Совершенно естественно. Выводы — пусть гадательные — из этого мы сейчас сделаем. Упомяну раньше, что тут же говорят о «представлении Японии союзниками свободы действий в России».


410


Эта загадочная «свобода действий» никаких конкретных надежд для нас не может, конечно, представлять. Но союзники так безумно далеки от нас, что даже помощь далекой и бессильной Японии — для мысли — все же конкретнее. Отсюда и выражение: «ориентироваться на Японию», что, в сущности, значит: ориентация на союзников, а не на Германию.

Потому что люди, не потерявшие веру в мудрость Германии, склонны, ради избавления и спасения России, стиснуть зубы и принять «германскую ориентацию», признать даже немецкий мир и немецкий штык, благодетельно направленный на большевиков.

Непризнанием же мира, — говорят эти... идеалисты? — лучшая часть русского общества заставляет немцев, волей-неволей, поддерживать правительство большевиков. Они одни — друзья в России (пусть формальные), остальные — враги, ибо на стороне врагов. Как же Германии свергать «друзей», для торжества врагов? Напротив, ей придется поощрять большевицкие гонения, изничтожения всех небольшевицких частей России. Союзники, с Японией вместе, физически не могут помочь России, даже если б понимали, как нужна ей сейчас помощь. А немцы физически могут, и понимают, что в свержении большевиков ее, Германии, интересы совпадают с русскими, но... Тут мечтатели упрекают в мечтательности русскую интеллигенцию, объявляющую о своей «душевной верности» союзникам, и тем, будто бы, предающую плоть России на двойное физическое растерзание.

Очень трудно разобраться. Но так как у меня самая первая предпосылка иная, чем у «германских ориентаторов» (Германия одурела, оглупела, просчиталась, уже чего-то не понимает; и не хочет, ни за что, свергать большевиков), — то меня русская верность союзникам лишь радует. Легче погибать с чистой душой, если уж на то пошло.

Сегодня арестовали 60 человек. Все мальчики от 14 лет, гимназисты, лицеисты, реалисты... Контрреволюционеры!

Ив. Ив. нынче был у нового председателя ревтрибунала. Поехал туда хлопотать о выпуске старых министров, больше некуда ехать: вся следственная комиссия удрала.

Видит — человечек. Ив. Ив. то, се — человечек слушает добродушно. Слушает, но как-то... отсутствует.

Ив. Ив. к нему по-хорошему:

— А вы кто же такой сами по себе будете?

— Да я — слесарь...


411


— Ну, а я — доктор. Никаких я юридических наук и законов не знаю, вы тоже, думаю, не знаете, ну и давайте мы говорить просто по-человечески.

Стали говорить по-человечески. Однако слесарь усумнился, по какому «пункту» выпустить, например, Сухомлинова?

— Да хоть бы по тому, что ему 70 лет!

Но слесарь решил запросить Москву. Кто его знает! А с меня, говорит, «спросится».

Разговорились по душам, слесарь признался, что как его посадили за стол — он даже обомлел. Слышал — есть английские законы, есть французские, а он — ни английских, ни французских, ни русских, — ну просто ничегошеньки!

Неловкое дело. Ну, для нашего правления — и слесарь управит. «Рабочее» правление.

Холод, 10-7° морозу. Ясное солнце. Мертво.

Вчера вяло «праздничали» (не на улицах). А я не нарочно, но как-то символично пропустила вчерашнюю «годовщину». Ведь надо бы не праздновать — панихиду служить по нашей революции.


3 марта, суббота

В Москве, на знаменитом съезде, «мир», как было предуказано, ратифицирован. Левые эсеры грозят, клянутся, что уйдут, уходят, уже ушли... но тут как тут. Ленин их прямо в морду называет «дураками», плюет на них... ничего, оботрутся.

Какая мудрость в том, чтобы НЕ ЖДАТЬ. Когда кругом меня трепетно и, казалось, не без оснований, ЖДАЛИ, и так, что вот-вот... благословенный крах у дверей... я изо всех сил стараюсь не впасть в этот соблазн, защелкнуть внутреннюю задвижку. И это мне удавалось. Да, да, будет как было, большевики будут сидеть, у нас будет наша террористическая коммуна, и немцы будут поддерживать наше «советское правительство» и все так будет до... Я не знаю. Не мое дело знать времена и сроки.

Массовый террор в России я описывать не хочу. В Симферополе вырезали две улицы «буржуев». В Ялте... столько убийств, утоплений с ядрами на ногах, что теперь... мертвецы одолевают город, всплывая в бухте в стоячем положении. В Глухове... нет, не стоит. Вот только еще — торговля рабынями на юге: «герои» навезли, убегая с кавказского


412


фронта. Продают женщин рублей по 30 — 25, сбили цену, много навезли, а первые шли по 100 — 75.

Забыла отметить, что нынче в ночь, около 5 ч. утра, перебудили весь наш дом. (Я еще не ложилась, только что хотела.) Прямо у наших окон, — буквально, кр<асно>армейцы, лошади, пулеметы и тяжелые орудия. Зачем и во что они хотели палить из этих пушек — о сю пору толку не добиться. Какая-то война с солдатами, ибо они целились на казармы, — мы окружены всякими.

Из углового дома справа выгнали всех жильцов, будет, мол, артиллерийская стрельба. Долго стояла около нас, у сада, «грозная» эта армия. Дима говорит (он выходил на улицу с домовыми сторожами), что главные действия этих доблестных красных вояк — перманентная ругань. Матерщина — топор вешать; плотно набили ею улицу.

Кажется, «враги» сразу сдались, ибо к рассвету матерщики отъехали и пушки увезли, ничего не расстреляв.

Сегодня газеты косноязычно и с глуповатым видом пишут (они теперь только так и пишут), что «в Преображенском полку велась белогвардейская пропаганда», и красноармейцы должны были этот полк и еще какой-то разоружить... или арестовать... или, — словом, вялая чепуха.

Вечером звонок сверху. Ив. Ив-чу опять стало худо, опять с хлопотами о заключенных переутомился. Были мы там. Лежит.


6 марта, вторник

Все на своих местах. Я верна себе и ничего не «жду». Дыбенку арестовали. Левые эсеры? Одни — ушли («на Волгу! Подымать восстание!»), другие — благополучно остались. У нас коммуна как коммуна, дело привычное. Немцы, взяв после Киева Николаев и Одессу, преспокойно подвигаются к Харькову. Большевики забеспокоились опять, но не очень: в Москве-то «мир».

На днях всем Романовым было повелено явиться к Урицкому — регистрироваться. Ах, если б это видеть! Урицкий — крошечный, курчавенький жидочек, самый типичный, нагляк. И вот перед ним — хвост из Романовых, высоченных дылд, покорно тянущих свои паспорта. Картина, достойная кисти Репина!

Но страницы Истории — этой книги, которую так трудно порою читать, — перестали для меня быть иллюстрирован-


413


ными. С самого октября. Почти ни одного из октябрьских мерзавцев я не знаю в лицо. И редко жалею об этом.

Сегодня был француз Domerque, парижский корреспондент. О, как французы ничего у нас не понимают!


17 марта, суббота

Запад. Запад... Расстреливаемый Париж...

Кричу (пусть безгласно, как во сне) мужественной Франции: да, да, мы знаем, сейчас не только германские руки кровавят вас, вас душит сверх и труп России. Мы, сознательные русские люди, повинны тоже и также: мы бессильные рабы. Вы правы, проклиная нас. Но мы и не хотим вашего прощенья. Когда и в чем Россия искупит свою вину перед Европой? Не знаю. Но я верю; это будет, будет.

Я верна себе. Я — здесь — ничего не жду. И, кажется, все, мало-помалу, приходят к тому же.

Вчера на минуту кольнуло известие о звероподобном разгроме Михайловского и Тригорского (исторических имений Пушкина). Но ведь уничтожили и усадьбу Тургенева. Осквернили могилу Толстого. А в Киеве убили 1200 офицеров, у трупов отрубали ноги, унося сапоги. В Ростове убивали детей, кадетов (думая, что это и есть «кадеты», объявленные «вне закона»).

У России не было истории.

И то, что сейчас происходит, — не история. Это забудется, как неизвестные зверства неоткрытых племен на незнаемом острове. Канет.

В расстреливаемом из пушки «La colossale» за 120 километров Париже, во всем сегодняшнем походе на Францию, чувствуется неслыханное напряжение немцев. Даже какое-то надрывное. Если они и на этот раз ничего не достигнут... впрочем, не надо говорить.

Нам немцы дают догнивать, поддерживая большевиков. И даже особой заботы, чтобы с этой падали черви не расползлись, не замечается. На юге украинцы, с небольшой помощью немцев, взяли Полтаву и еще что-то. Вяло.

Мы здесь живем сами по себе. Кто цел — случайно.

До последнего дня — морозы, 13 — 15°. Нынче оттепель. Вонь. Всюду лежат неубранные лошади.

Каждый день кого-то расстреливают, по «районным советам».


414


27 марта, вторник

Время почти не проходит. На западе сраженье длится. Только в эту сторону мы еще смотрим, что глядеть на Россию, ее нет.

Ни японские десанты, ни советские ультиматумы не занимают никого. Рада с Германией взяли уже Екатеринослав и Харьков. Тоже не интересно. Безумно скучные слухи из Москвы. Большевики там, конечно, буйствуют, расстреливают, газеты закрыли сплошь и «навсегда» (даже «Русские ведомости»). Разлагаются и там, и здесь. Здесь у них все комиссариаты заняты ворами и старыми охранниками.

Мы тупо дичаем. Только и думаем: взят Амьен или нет? Стоят солнечные дни. Падают карнизы. Я не выхожу.


30 марта, пятница

Сегодня опять плохо на Западе. Сегодня известия об анархической бойне в Москве.

Сегодня мы, наконец, бесповоротно потеряли К.


6 апреля, пятница

Подтверждается, что убит генерал Корнилов под Екатеринодаром...


...Открой, Господь, поля осиянные
Душе убитого на поле чести...


Корнилов — наш единственный русский герой. За все эти страшные годы. Единственная личность.

Его память, одна, останется, не утонет в черной гнилой гуще, которую хотят называть «русской историей».


14 апреля, суббота

Кажется, опять придется писать. Событий нет (т. е., конечно, все полно событиями, только мы к таким до полного безумия привыкли), но в атмосфере чувствуется новое смущение. Очень, однако, неопределенное.

На Западе первым вихревым натиском немцы ничего не достигли. Продолжают. Сражения вновь разгораются. Запад — это теперь для нас единственное... И мы вполне бескорыстны, ибо что Запад изменит для нас?..


415


У нас немцы с украинцами взяли уже и Курск, и... Крым. С севера немцы с финляндцами взяли окончательно все, чуть ли не Сестрорецк. Наши коммунары поговаривают о «защите Петрограда», но вяло, а в конце концов понять ровно ничего нельзя, так как одна нелепость громоздится на другую. Германцы распоряжаются большевиками, как своими слугами, но слуги эти из рук вон бестолковы, и удивительно, что Германия не теряет терпения. Послала Мирбаха в Москву (а большевики послали в Берлин еврея Иоффе, комизма не расхлебать!). Что за фигура Мирбах — мы не знаем. Слышно, что он не совсем доволен «услужающими». Они, по мановенью германского пальца, разорвали с союзниками окончательно и готовы на дальнейшие знаки преданности. А Мирбах кривится, точно ему с большевиками... неуютно. Говорят (это лишь слухи, слухи!), что Мирбах закидывает удочки, обещая всякой приличной части России помочь создать власть, растерев большевиков в порошок, лишь бы эта власть признала Брестский мир. Даже в Брестском мире обещают уступочки! Что это значит, если это так, если Мирбах действительный и полный выразитель германской политики? Не хочет ли Германия быть против Дальнего Востока вместе с Россией? На востоке — сибирское правительство, признанное союзниками. Без войск, но обнадеженное обещанием помощи со стороны Японии и Америки. Не думает ли Германия, что если метнуться туда, то лучше с Россией, а не с большевиками?

Впрочем, бесполезно гадать, а мы ничего не знаем. Мы даже не знаем, действительно ли закидывал Мирбах свои удочки. А если и закидывал (если!), то можно ли положиться, что это — политическая линия господствующей Германии? Мирбах — это уже наверно — никаких никому даже приблизительно официальных предложений не делал. Возможно, что он, будучи здесь, понял яснее «дружественных большевиков», и пока те, оттуда, из Берлина видят еще в них выгоднейшую цацу, Мирбах уже задумывается и робко пробует почву, на всякий случай...

Пока — россияне продолжают еще балдеть. В деревнях только перья летят — дерутся друг с другом. В столицах бушуют анархисты. Этих своих вчерашних друзей большевики, в угоду немцам, уже расстреливали в Москве из пушек. Но анархисты не унывают. Здесь взорвались сами, однако продолжают грозить. К ним переходит осатанелое матросье, с которым Троцкий уж не кокетничает, не зовет «кра-


416


сой и гордостью» своей, а приказывает разоружать. Да тут же и Дыбенко пошел на Крыленку, Крыленко на Дыбенку, друг друга арестовывают, и Коллонтайка, отставная Дыбенкина жена, тоже здесь путается.

Ежедневно арестовывают какого-нибудь комиссара.

В среду на Страстной — 1 мая по новому стилю. Владыки объявили «праздник своему народу». Луначарский, этот изолгавшийся парикмахер, клянется, что устроит «из праздников праздник», красоту из красот. Будут возить по городу колесницы с кукишами (старый мир) и драконов (новый мир, советская коммуна). Потом кукиши сожгут, а драконов будут венчать. Футуристы воспламенились, жадно мажут плакаты. Луначарский обещает еще «свержение болванов» — старых памятников. Уже целятся на скульптуру бар<она> Клодта на Мариинской площади. (Из «Карла Маркса» ничего не вышло, «свергать» легче — посвергаем!)

На всякий случай и пулеметов понаставили. Вдруг безработные придут на праздник не с достаточно сияющими лицами?

Надо знать: в городе абсолютный голод. Хлеба нет даже суррогатного. Были случаи голодной смерти на улице. Со всех сторон Петербург обложен: немцо-финны с севера, немцо-украинцы с юга (Курск, Воронеж). В этих обстоятельствах-то «Совнаркому» и хочется повеселить свой «пролетариат» (100 тысяч безработных).

Решили: пора объявить «рай на земле» наступившим.

Озлобление разливается, как вода по плоскому месту. Воздух сжимается.

А какая теплая, солнечная весна! Как нежно небо! Как сквозят просыпающиеся деревья Таврического сада! Я сижу на балконе. Играют дети на пустынной улице. Изредка протарахтит грязный, кривой автомобиль с заплюзганными, незанятыми (днем) налетчиками. За голыми прутьями сада так ясен на солнце приземистый купол Дворца. Несчастный дворец, бедный старик! Сколько он видел. Да жив ли он еще, не умер ли? Молчит, не дышит...

...Сейчас не так поздно, часа 3 1/2, уже светло за распахнутыми окнами и стреляют. Но я не запираю окон — привыкла.


17 апреля, вторник

Два дня идет мокрый снег. Завтра, для «позорища», верно, прояснит. Цари всегда имели луч солнца.


417


Был Зензинов, из Москвы, — ликвидировать Ил<юшину> квартиру. Эсеры как припаяны к большевикам. Торчат, в бессилии, около них и — никуда.

Зензинов потолстел и помертвел. Точно кукла. Ни раскаянья, ни сознания.

Сегодня был у меня Лебедев, эсер-оборонец (тоже бывший министр!). Этот громко-буйный бессильник. Не весьма умный, но ничего парень. Зензинова зовет «Зензинкой», защищает Керенского, хотя не слишком, бранит Бориса, хотя тоже не очень. Ничего хорошего впереди не видит, уверяет, что «никакой власти нет», что мы давно в руках жуликов и притонодержателей.

Это почти правда. Но тем хуже. Я, очевидно, так и не напишу заветную дату: «сегодня пали большевики». Только бы написать! А там — шваркну этот одичалый дневник.

Говорят, Корнилов жив. Не верю. А Филоненко убит. Тоже не верю.

На завтра и слухи вялые. Голод не тетка, не до «акций!». Хлеба сегодня совсем не дали. Фунт масла стоит 18 р. Каждая картофелина — 1 р. 50 к. Достать можно при условиях и удаче. Сказочно.

Московская «серединка» (Кускова и пр.) пошли на соглашательство. Культурная работа!

Да, был «кающийся» (не про него покаянье!) Чуковский. Был и останется он «милым, погибшим созданьем».


22 апреля, воскресенье, Пасха

Погода самая неприятная. Город уныл и пуст. И «позорище» в среду было унылое. По-казенному шагали красноармейцы при злобно-настроенной, жидкой толпе. Дул ветер, развевая идиотские, кубистические полотна. Маскарадные хари закончить не успели, а потому их и не жгли.

В Москве затянули красными тряпками иконы на Спасских воротах. Порывом ветра сорвало кусок над Николаем Чудотв<орцем>. Толпа зажглась, бросилась за священниками — служить молебен. Крики, визги, угрозы. Двух (будто бы) комиссаров убили. Вызванные броневики расстреляли бушеванье. Немцы разогнали Раду. Есть еще кое-что, но потом.

Карташев приходит к «изуверству».


418


26 апреля, четверг

В сущности — царство большевиков — уже остров, даже островок. Кругом бушуют волны. Немцы движутся, узя кольцо. Финляндия кончилась, Украйна тоже (там немцы посадили диктатора), с турками немцы взяли Крым, вчера Донскую Область, Новочеркасск, Ростов, двигаются на Царицын. Также около Курска они, — будто бы.

Я-то утверждаю, что и это все может быть ни к чему, большевизм раздавится ТОЛЬКО С ГОЛОВЫ — все идет ОТСЮДА. Но уверяют, что немцы предъявили «москвичам» ультиматум о разоружении французов и англичан на Мурмане (?!) и своих латышских полков (!!) «...и чтобы сама золотая рыбка была у меня на посылках». Если бы немцы намеревались свалить большевиков, то, пожалуй, такой ультиматум они могли бы предъявить. Но...

На западе битвы еще не решены. Страшно, впрочем, важно, что немцы уже не достигли намеченного. Много имею еще написать из другой области, и о союзниках, и о нас... Но воздерживаюсь.


26 апреля, четверг

Из Москвы вести путаные и скудные. В одной газете проскользнуло, что немцы, между прочим, требуют «пропуска германских войск на Мурман» (и за Урал, конечно). Фактически — это требование, чтобы Россия вступила в войну со своими бывшими союзниками совместно с Германией. Немцам больше нечего желать России, они ее уже имеют; им нужна победа над Европой; они хотят только еще использовать Россию и для этой цели. Большевики пойдут на это с радостью, все, что смогут! Но они завозились; боясь, как бы немцы не поступили с ними по примеру Украйны, все-таки. Ведь они с Радой мир заключили и Раду мирно сбросили, посадив диктатором немцефила — Скоропадского...

Только ввиду этих сомнений комиссары денно и нощно засовещались; вытребовали все императорские поезда в Москву — на случай утеканья. Отсюда, пока что, многие исчезли бесследно, «без вести пропали». Заместители утекших — уже полные низы, каторжники и воры, идущие на всякий риск, лишь бы «урвать».

По всей вероятности, «забеспокоились» главари — рано и преувеличенно. Слабые нервы заставляют их уже сейчас так


419


дрожать за собственную шкуру. И я хочу сказать два слова не о том, будет или не будет Германия свергать большевиков, а о некотором внутреннем ужасе, новом, дыхание которого вдруг почувствовалось. Это — так называемая ГЕРМАНСКАЯ ОРИЕНТАЦИЯ. Уже не большевики (что большевики!), но все другие слои России как будто готовы повлечься к Германии, за Германиею, пойти туда, куда она прикажет, послужить ей не только за страх, но и за «порядок», если немцы его обещают, за крошечный кусок хлеба. Каждый за себя и за свое. Капиталисты — в надежде на восстановление своих капиталов. Правые — за реставрацию. Церковь — за реставрацию и за себя. (Мирбах уже имел свидание с Тихоном.)

О РОССИИ НЕ ДУМАЕТ НИКТО. Между тем надо же сказать: все интересы России, все до одного, расходятся с интересами Германии, как она, данная, правящая Германия их понимает. Она не поступится добровольно ни одним — и потому все интересы России просто будут стерты. У нас нет выбора — что отдать Германии, что просить и получить взамен. У нас лишь такой выбор: отдать ли ей все — с готовностью, с бесполезным заискиванием, или... молча предоставить ей брать все — силой. В обоих случаях мы теряем и все — внутреннее. То есть всякую возможность — близкого или далекого возрождения.

Идя навстречу Германии, мы признаём, что СИЛА — ЕСТЬ ПРАВО. А такое признание в конечном счете не прощается НИКОМУ, ни сильному, ни слабому. Это собственный приговор: для слабого он исполняется завтра, для сильного — послезавтра. Пусть Германия даже сделается владычицей мира завтра. Она погибнет — послезавтра.

Но не могу еще не сказать: я понимаю, изнутри понимаю это склонение России к тому, что зовется «германской ориентацией». Если некоторые рассуждают, рассчитывают (неверно, неразумно), то большинство не рассуждает вовсе. Это измученная, заглоданная большевиками, издыхающая Россия. Одуревшая, оглупевшая, хватающаяся за то, что видит пред собой. Что, мол, союзники! Далеко союзники! У них свои дела. А Германия уж здесь, близко. Она может устроить нам власть, дать порядок, дать завтра хоть кусочек хлеба.

Эта бессмысленная часть России только и видит ясное: «может». Захочет ли? И что выйдет? Подыхая, не занимаются такими вопросами. Надо «попросить», чтобы захотела. И готовы просить.


420


Союзники не поймут и этого, как они вообще ничего у нас не понимают. Фатально не понимают они и большевиков. Ведь они до последнего времени (еще вчера!) говорили в «совдепах»! Что за слепота! Какое общее горе! Да, общее, я это подчеркиваю. Это скажется.

А вот что надо бы знать и союзникам, и нашим «германским ориентаторам», чтобы сделать из этой формулы соответственные выводы: сейчас между нашими большевиками и правящей Германией — знак равенства ПО СУЩЕСТВУ ДЕЛА.

Я не буду вдаваться в объяснения. Это лишь кажется парадоксом, — но это так. И пока что — большевики могут спать sur les deux oreilles8. He дрожать через меру.


27 апреля, пятница

Ну вот, Мирбах и приотпустил петлю, ни на каких «ультиматумах» не настаивает. Большевики воспряли духом и накинулись на газеты.

Американцы же, в лице Фрэнсиса, сегодня опять и опять закивали в сторону большевиков.

Может ли Россия и внутренне ориентироваться на союзников, если с ними будут большевики? Ведь большевики — немцам. Опять союзники вредят России своей слепотой и — поскольку мы считаемся — вредят собственным интересам.

А большевики упадут — нежданно. И упадут, конечно, слишком поздно.


28 апреля, суббота

Газетный террор. Запретили в Москве почти все. Здесь — «навсегда!» — закрыли «Речь» («Век») и рабочий «Новый Луч». Слухи (вечные слухи!), что обуховцы и путиловцы, будто бы, хотят выступить против советов. Завтра. Сюда же как-то припутывают балтийских матросов (анархистов?).

Грандиозный крестный ход. Тоже завтра. Дмитрий лекцию читает — и это завтра. Билеты уже все проданы.

Интересное «совпадение»: утром Горький написал в «Новой Жизни» статью о «Речи», кончил так: смотрите, вот она, контрреволюция! Вечерние газеты едва успевали это отметить — через несколько часов «Речь» была закрыта «за контрреволюционное направление».


421


29 апреля, воскресенье

Все мирно-тихо. Была Дмитриева лекция. Народу — битком. На улице прохладное солнце, полное спокойствие. Крестные ходы, говорят, были очень внушительны — и тоже покойны. Все, значит, на своих местах. И православие.


1 мая, вторник

Обыкновеннейшее напряженное состояние. Некоторые утренние газеты еще закрыты («Новая Жизнь», «День» «Дело Народа»), вечерние — все. Какая случайно выскользнет — конфискуют. Заводы вяло волнуются. Хлеба нету и не обещают.

Продолжает организовываться Украйна Скоропадского. Кажется, пошли туда кое-какие кадеты. Я менее взволнованно смотрю на «поднимающую голову», знаменитую «германскую ориентацию», могу рассматривать это явление спокойно. И ничто в моих выводах не меняется, напротив — подчеркивается.

Поведение союзников, конечно, толкает нас тоже к этой «ориентации». Толкает, за общими массами, жаждущими порядка и «образа» в жизни, — и руководящие слои, которые стремятся к государственности и деятельности. Наши либералы-государственники, повертываясь от союзников к Германии, начинают естественно покрывать этот поворот — Россией: она, мол, должна жить — и сейчас; мы должны начать для нее работать — в условиях порядка и настоящей власти — сейчас. Эти условия может создать нам только Германия. Примем же эту необходимую помощь. Признаем Германию победительницей не только нашей, — но и Европы: ведь все равно Германия победит ее завтра. Зачем же мы будем бесполезно длить эту агонию? Покоримся, авось спасем, хоть что-нибудь...

И так далее.

Между тем положение не изменилось, и положение хрустально ясно:

Германии (активно-политической) нужна Россия: 1) разделенная, 2) откинутая на Восток, 3) не имеющая выхода к морю на юге и на западе, 4) умеренно просвещенная (с азиатской окраской), с твердым и консервативным правительством, беспощадным внутри, покорным Серединным Империям. И страна отнюдь не должна быть богатой, ни капиталом, ни промышленностью. Меру установит Германия.


422


Это Россия по Рорбаху. Вся политическая линия Германии показывает, что именно таковыми Германия мыслит свои интересы в России. Большевики, в виде чудовищной карикатуры, приблизили, однако, Россию к этой германской схеме; во всем, кроме пункта «консервативного» правительства. (Да и то! Чем оно не «консервативно»?). Немцы, за общую близость к их схеме, мирятся с большевиками, надеясь, едва они покончат дела на Западе, с легкостью шваркнуть карикатуристов и довести картину до своего совершенства.

Но именно эту картину. Наши русские государственные люди должны, обязаны понять, какую Россию они будут строить совместно с Германией. Идя к ней, данной, навстречу, идя сегодня, — они соглашаются работать для создания такой России. Пусть же скажут открыто, что соглашаются на такую, пусть отвечают за то, что хотят делать.

Повторяю: надеяться, что Германия добровольно откажется от малейшего своего интереса — нельзя. И если только действительно политика правящей Германии в России такова — (а факты не оставляют сомнений) — то и устройство России поведется ею, совместно с русскими работниками, именно в таком направлении, не в другом.


5 мая, суббота

Закрыли «День», сегодня и «Дело Народа» (за резолюцию московского съезда эсеров). Имеем, значит, только горьковскую «Новую Жизнь» и, пока, «Голос» (Листок).

Мы в бесповоротном мешке. Знать ничего нельзя. Но кое-что ясно и по логике, без знания фактов. Немцы очень логично оставляют большевикам их власть над голодной рванью Петербурга и Москвы. Пусть тешатся. У немцев работа на Западе. На Мурман они пройдут с финляндцами, при содействии «услужающих». В Сибири их «военнопленные» с угодливыми красноармейцами уже бьют «семеновцев»...

Хитра Германия! Но где момент? Ведь война длится... Ведь и в Германии — люди. А если она зарвется и не успеет уничтожить заразу?

Германцы даже ничего не скрывают: «...пока мы можем делать то, что хотим, большевицкими руками...» Эти цинические слова с полным бесстыдством повторяют сами большевики.


423


В Москве — ложная «политическая жизнь»: гремят витии... У нас, слава Богу, этих «словес» нет. Утомление, да и шатает всех от голода. Борис скрывается. Слышно, что он в серьезном контакте с союзными кругами. Да, его главная линия всегда верна.

В. Маклаков шлет русскому обществу из Парижа мольбы — воздержаться от германской ориентации, «потерпеть» еще 7 месяцев, и тогда, мол, придут японцы... Почему они придут и почему через 7 месяцев? А может быть, они и через 27 не придут? Верю, что из нас «остаток спасется», но все? Как же все, другие? Терпеть неопределенно? Да они уж и теперь не знают, какую пятку немцу лизнуть, чтобы он соизволил принять их в непосредственное подданство. И как винить нас, несчастных, почти «додушенных»?

Неистовое положение.

У меня, да и у Дмитрия, целый день всякий народ, малонужный. Я издала крошечную книжечку «Последние стихи» (самые контрреволюционные!). Издание у меня купили всё сразу.

Гадкая зараза это общество соглашателей «Культура и Свобода». Опять там Максим Горький. Он — Суворин при Ленине... пока. Пойдет и дальше. Но уже и теперь — оказывается, Ленин у него был перед отъездом. Дружеская велась беседа...


7 мая, понедельник

Чертов хаос! Ничего нельзя разобрать, почти нельзя иметь точку зрения.

Сегодня был у нас брат В... О... Ф... Только что покупался в «московской гуще». Передаю просто его слова.

Б. играет там серьезную роль — в делах союзнических. Большевики, несмотря на «услужение», гаснут с каждым днем (как бы не так! смеюсь я). Эсеры кипят там, не стесняясь. Все время совещаются и между собой и с союзниками (болтают вовсю!). Но работает один Б., который опирается... смутно, на кого, но только не на эсеров: с Авксентьевым даже в одной комнате не пожелал быть. Союзники, однако, и к нему — и к эсерам: «европейское» отношение, все-таки, мол, «члены Учредительного Собрания». Безнадежны. Еще думают сызнова о «коалиционном правительстве», чуть не с теми же лицами, и обещают, если это правительство переедет в Архангельск, десант на Мурмане и


424


японцев за Уралом. Господи! Что это? Неужели Б. серьезно может думать о такой штучке?

Но тут же союзники, как будто, и «диктатора» хотят. Тут же без враждебности посматривают на А..., который — тут же вьется! И даже Елену выписал! (А Ол<ьга> между тем в критическом положении.) Впрочем, теперь сей герой уже уехал за границу. (Возили — возили — увезли.) Бедная заграница!

Ф. видался, говорит — узнать невозможно. Старик, в морщинах весь, в очках, с длинной бородой, вид провинциального учителя. Много анекдотов...

А наш наглит, гуляет по улицам, и в ус не дует, — только им и пожертвовал.

«Они считают положение данное таким, — наивно говорит Ф., — что можно бы свергнуть большевиков, да ведь тогда немецкое вторжение будет моментальным!»

(Не права ли я, что союзники отдают явное предпочтение большевикам пред немцами?)

Немцы, будто бы, предлагают: за союз с ними — пересмотр Брестского мира, единство России и еще что-то. Опять! Кто верит? Никто (из нормальных). Но так же не верит никто и в «десант» союзников. А уж в силу эсеров — не верят даже ненормальные. Эсеры не имеют больше raison d'etre9.

Если и Борис не может заставить союзников прозреть... Он-то все понимает. И он удивительно чуток ко «времени». Поэтому, оставаясь собой всегда, он может действовать так, как нужно для России — сейчас.

Нет, не могу я стереть знака равенства (для момента) между большевиками и немцами. Я с трудом, не сразу, не необдуманно его поставила. Принуждена была поставить. И пока так оно и есть. Равны. И друг другу нужны. И одинаковые разрушители России.


8 мая, вторник

Сегодня еще длинная информация — от Лившица. В общем, подтверждает вчерашнюю, хотя видно, что вчерашняя — из других кругов, и притом интимнее.

Главное дополнение: позиция проф. Новгородцева (средняя). Он считает, что надо «и нашим, и вашим», т. е. идти к тому, у кого «выходит». Лавировать между немцами и союзниками, опираясь на одних в разговоре с другими — и обратно.


425


Отличная позиция. Самое замечательное, что она стоит столько же, сколько две другие позиции, т. е. все равно ничего не стоят.

Есть утверждение, принимаемое везде без спора: это что ни англичане, ни французы, ни американцы абсолютно не понимают ни нас, ни того, что у нас творится. Ведь подумать! Англия на днях еще главным образом интересовалась... большевицкой красной армией! Понимаю, почему. Но и говорить не хочу.


18 мая, пятница

Электричество гасят в 12 ч. То есть в 10, так как большевики перевели часы на два часа вперед (!). Веселая жизнь.

Я убедилась: нам неоткуда ждать никакого спасения. Нам всем, русским людям, без различия классов. Погибнут и большевики, но они после всех.

Премирная скука владеет мною. Неужели надо кому-нибудь знать, как издевается над нами всеми — от глупого мужика до сознательного интеллигента — эта шайка? Противное, грубое зрелище. Я могла бы, для любителей сильных ощущений, нарисовать приятные картинки... но не могу никому потакать, увлекать в садизм.

Скажу кратко: давят, душат, бьют, расстреливают, грабят, деревню взяли в колья, рабочих в железо. Трудовую интеллигенцию лишили хлеба совершенно: каждый день курсистки, конторщики, старые и молодые, падают десятками на улице и умирают тут же (сама видела). Печать задушена и здесь, и в Москве.

Притом делается все цинично, с издевательством, с обезьяньими гримасами, с похабным гоготом.

Бедный Уэллс! Я убедилась в нищенстве его воображения. Оттого он с таким уважением и льнет к большевикам, что — хотя ничего не знает — чувствует: в России его перескакали.

Горький продолжает в «Новой Жизни» (ее одну не закрыли) свое худое дело. А в промежутках — за бесценок скупает старинные и фамильные вещи у «гонимых», в буквальном смысле умирающих с голоду. Впрочем, он не «негодяй», он просто бушмен или готтентот. Только не с невинными «бусами», как прежде, а с бомбами в руках, которые и разбрасывает — для развлечения.


426


В Москве — омерзительно. Опять открыли какой-то «заговор». Усилили буйство. А Кускова (да что с ней?) ежедневно кричит, что «надо работать с большевиками».

Эти облизываются, хотя ту же Кускову ежеминутно закрывают.

Не понимаю это бескорыстное хлебание помоев. А как третируют союзников те же большевики!

На Западе, говорят, плохо. Немцы снова брошены на Париж. Взяли Реймс и Суассон?


21 мая, понедельник

Не взяли Реймса и Суассона! Это было злорадное большевицкое вранье. Впрочем, — что мы знаем?

Умер Плеханов. Его съела родина. Глядя на его судьбу, хочется повторять соблазнительные слова Пушкина:


Нет правды на земле...
Но нет ее и выше.


Он умирал в Финляндии. Звал друзей, чтобы проститься, но их большевики не пропустили. После октября, когда «революционные» банды 15 раз (sic) вламывались к нему, обыскивали, стаскивали с постели, издеваясь и глумясь, — после этого ужаса внешнего и внутреннего, — он уже не поднимал головы с подушки. У него тогда же пошла кровь горлом, его увезли в больницу, потом в Финляндию.

Его убила Россия, его убили те, кому он, в меру силы, служил сорок лет. Нельзя русскому революционеру: 1) быть честным, 2) культурным, 3) держаться науки и любить ее. Нельзя ему быть — европейцем. Задушат. Еще при царе туда-сюда, но при Ленине — конец.

Я помню его года за два до войны, в San Remo и в Ментоне. В San Remo мы провели с ним однажды целый день. На белой вилле у Б. Там в то время умирала нежная, тихая девушка — Марья Алексеевна, невеста Сазонова. Помню ее душистую, свежую комнату, — окнами в южный сад мая; и в белых подушках — ее лицо, такое прекрасное и прозрачное, что все лица других, рядом, казались грубыми. Темными, земными, красными...

Плеханов был тогда бодр. И его лицо казалось слишком здоровым. Но оно было удивительно благородное. Старик? Нет, наши русские «старики» — не такие. Скорее «пожилой француз». И во всем сказывался его европеизм. Мягкие ма-


427


неры, изысканная терпимость, никакой крикливости. Среди русских эмигрантов он был точно не в своем кругу. Тогда шли разговоры о «единой социалистической партии». С нами, из Ментоны, приехал к Б. и Илья. И все почти были эсеры. Благодаря нашему присутствию, разговоры велись, конечно, не специальные. Но все же, по-русски, сходили на приподнятый спор. И нужно сказать, не только эмигранты, — и мы частенько оказывались дикими русопятами перед культурной выдержкой Плеханова.

А потом в Ментоне, у Ильи, мы как-то неистово спорили с Борисом (помню, из-за статьи Ив<анова>-Разумника о Религиозно-философском обществе и Карташеве). Присутствовавший Плеханов был шокирован. А между тем спор был самый обыкновенный — для России. Но Плеханов — европеец!

Надо сказать, однако, что в нем была и большая узость. При серьезном научном багаже, при всей изысканной внешней терпимости и всем европеизме — это истинно русская партийная, почти мелочная, узость казалась даже странной. Она, вероятно, и давала ему налет педантизма. Но его «скучность» (как говорили последнее время) не от узости, нет! Это наука, это Европа, это культура — скучны нашему оголтелому матросью, нашей «веселой» горилле на цепочке у мошенников.

По деревням посланы вооруженные кучки — отнимать хлеб. Все разрушили, обещают продолжать, если найдется недорушенное. Грабят так, что даже сами смеются. А журналиста П. Пильского засадили за документальное доказательство: из числа правящих большевиков — 14 клинически-помешанных, уже сидевших в психиатрических лечебницах.

Топливо иссякает. Электричество везде гаснет в 10 часов.

Погода пронзительно-холодная, ледяной ветер, 3° тепла.

Всеобщее унижение — унижение человека, возвышение обезьяны.


24 мая, среда

Сегодня белое место.


. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .


А затем — хочу, наконец, записать с полной отчетливостью, как выяснилось это мне сегодня, все относительно «германской ориентации». И надо кончить с ней, это — в


428


последний раз. Беру лишь схему, оставляя в стороне сложность международной политики.

Союзники нам помочь бессильны, потому что: 1) до сих пор ничего не понимают, держатся принципа невмешательства; 2) поздно и, по времени, физически — возможная их помощь уже мало реальна. Германия — может сделать с нами, что хочет. Что же она хочет?

Интересы свои она могла бы рассматривать двояко: менее дальновидно — и более.


ПЕРВАЯ СХЕМА: Германия рассматривает Россию как врага. Как объект, которым она все время пользуется, все время держа ее в руках. Она устраивает ее по Рорбаху (см. страницу 97). Смотря по своим нуждам и своему положению, она поддерживает у нас правительство или разлагающее, или анархию, или собственную диктатуру, или (все по времени и по своей нужде) русское консервативное, вполне ей покорное правительство (опять стр. 97). Раздробленность и распыленность России нужна при этом Германии непременно и всегда. Такая новая Индия рассчитывается не на годы и даже не на десятилетия. Это первая схема (о ней, касаясь интересов Германии, и линии ее русской политики, я всегда и говорила). Но есть —


ВТОРАЯ СХЕМА. Интересы Германии могут рисоваться, при большей дальновидности, так: она рассматривает Россию как друга. Она эксплуатирует ее... на «законных основаниях», что ли. И помогает сейчас — не государству, — его нет, — но спасает жизнь народа. Навстречу Германии, действующей в этом смысле, русские общественные силы могли бы пойти, если не «за совесть», — то от последней нужды. Спасение жизни народа — это сейчас насущно, и это немало, это может стать всем. Германия готовит в будущем крепчайший союз восточных стран, и для этого ей нужна Россия: объединенная, порядливая, не самодержавная (это опасно), и ежели под крепким германским, — то лишь внутренним влиянием.


Таковы (объективно) дальновидные интересы Германии.

Теперь, с той же объективностью, рассмотрим, по какой же схеме, по какой линии действует Германия фактически? Какова ее реальная политика?


429


Ответ слишком ясен: ПО ПЕРВОЙ. Т. е. — Россия по Рорбаху, новая Индия.

Быть может (мы ведь в полном неведении!), в Германии есть какая-нибудь внутренняя борьба, есть люди, или партия, со взорами более дальновидными. Но мы-то, во всяком случае, можем считаться лишь с партией господствующей (военной?), с той, которая, в данное время, активно ведет политику, действительно, фактически, направляет Германию по тому или другому пути.

И мы должны, на основании всей совокупности фактов, признать бесповоротно: вся политика Германии, до мелочей, совпадала и совпадает с линией первой, со схемой ПЕРВОЙ.

Вывод отсюда будет самый определенный, самый резкий и уже вне всяких соображений моральных. Вывод тот, что ГЕРМАНСКАЯ ОРИЕНТАЦИЯ НЕОСУЩЕСТВИМА, а потому все споры о ней бесполезны. Ни на какие сделки ни с кем, кроме большевиков, Германия сейчас не пойдет, ибо в линии ее политики сегодняшнего дня (Рорбах) никто, кроме большевиков, не лежит10. Таким образом, безразлично, говорю ли я, что беру германскую ориентацию, говоришь ли ты, что не берешь, — результат у нас получается один и тот же. Будем ли мы лизать германские пятки, или не будем — мы не то что ничего не получим от Германии, но мы просто останемся на тех же местах, без всякой Германии, и она без нас, ПОТОМУ ЧТО МЫ ЕЙ СЕЙЧАС НИ НА ЧТО НЕ НУЖНЫ.

А большевики так нужны (по Рорбаху!), что могут не то что пятку не лизать (лижут так, по склонности, и «страха ради иудейска»), но могут — могли бы — многое себе позволить, всякие капризы и бутады, — немцы простят.

Вот и конец «германской ориентации»!


26 мая, суббота

Приехала Ася из Одессы. Рассказывает... Ну, а у нас то же. Трудно писать, пишу при огарке.

Опять был [пропуск в тексте. — Ред.]. Я его боюсь, чего-то в нем не понимаю.


430


Плеханова хоронят завтра. Как жалки «гражданские» панихиды. Дважды в день: сначала пропоют «вечную память», потом «вы жертвою пали» (!), а потом друзья начинают «болтать». Нехорошо. Неуважение к великой Молчаливой. Крошечная человечья болтовня над тем, кто перешел в небытие и мудрее их всех.


29 мая, вторник

Что писать? Душа моя полна до краев, выше краев — льдом.

Не буду я больше писать! — какой выстрел загрохотал на улице... Точно взрыв. Я задернула портьеры. Хотя ведь и пишу с тусклой лампой, ничего не видно с улицы. Льдом, острым, полна моя душа.


30 мая, среда

Чехо-словаки, сибирское правительство, опять флирт Фрэнсиса с большевиками, крестьяне в войне с хлебными отрядами, германцы, наступающие на Смоленск, волнения на Украйне, Совдеп, Совнарком, Иксокол, викждор, истердеп, апс, бип, — Дмо!

Остальное — белое место.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .


1 июня, пятница

Ничего я не жду ни от каких «чехо-словаков». Все там в Сибири распылены; и сколько уж было сибирских «правительств»!

Большевики зашушукались и завозились (немцы наступают на Воронеж, Чичерин с Мирбахом любезничают «нотами») — не испугаться ли чехо-словаков? Бодритесь, милые: с чехо-словаками немцы вам будут помогать. Непременно.

Союзники инертны или бессильны.


2 июня, суббота

Чехо-словаки пока не утихают. Но Пензу взяли не они, а немцы. Дело просто: Россия превращается в поле битвы. Сама лежит в идиотизме и позоре, пассивно помогая сильным, пассивно мешая слабым. Она уже давно — объект.


431


Мы, сознательные люди, даже наблюдать ничего не можем, мы заперты и ослеплены, — мы ничего не знаем.

Большевики, переарестовав кадетов (не досада ли, Кишкин опять сидит!), принялись за всех остальных, кто не они. Из Совета своего сначала выключили всю, начисто, оппозицию (даже интернационалистов), а выключив — засадили. Опять на улице стрельба. Подхожу к окну: бело-серая ночь, глухо... и опять выстрел.

Когда я вздрогнула, — точно взрыв! это просто-напросто грабили соседний кооператив. И дули из нагана. Наш кооператив ограбили на три дня раньше.

Ну вот. Значит, лизать большевицкую пяту столь же бесполезно, как немецкую. «Интернационалисты» отвергаемы и «гонимы» тоже.

Впрочем, приветствуют «непартийников», которые «душою с ними». Эти душевники быстро переходят и телом.

Отвратительны писатели. Валерий Брюсов не только «работает с большевиками», он, говорят, в цензуре у них сидит. Интенсивно «работает» Блок; левые эсеры, т. е. те же большевики мелкого калибра, всего его без остатка «взяли», — как женщину «берут».

Третьего дня пришли Ив. Ив. с Т. И. — были днем у Горького. Рассказывают: его квартира — совершенный музей, так переполнена старинными вещами, скупленными у тех, кто падает от голода. Теперь ведь продают последнее, дедовское, заветное, за кусок хлеба. Горький и пользуется, вместе с матросьем и солдатами, у которых деньжищ — куры не клюют. (Целые лавки есть такие, комиссионные, где новые богачи, неграмотные, швыряют кучами керенок «для шику».) — Выходит как-то «грабь награбленное» в квадрате; хотя я все-таки не знаю, почему саксонская чашка старой вдовы убитого полковника — «награбленное», и ее пенсия, начисто отобранная, — тоже «награбленное».

Горький любуется скупленным, перетирает фарфор, эмаль и... думает, что это «страшно культурно»!

Страшно — да. А культурно ли — пусть разъяснят ему когда-нибудь ЛЮДИ.

Неистовый Ив. Ив., конечно, полез на стены. Но Горький нынче и с ним по-свойски, прямо отрезал: «Не додушила вас еще революция! Вот погодите, будет другая, тогда мы всех резать будем».

Кончу пока. Ведь не перечислять же опять действа большевицкие, аресты и т. д. Монотонно.


432


7 июня, четверг

Днем у меня был мой приятель, студент Слонимский. Мне как-то не сиделось дома, и я вдруг решила, уже часу в седьмом, отправиться с ним к нему же и к его брату, тоже студенту, — в гости. И мы поехали на Петербургскую Сторону. Яркий, солнечный, нежаркий день. Пока мы доплелись на убогом трамвае, пока они меня там угощали чем Бог послал, а я ужасалась беспорядку их «студенческой» квартиры с кучами газетной бумаги, развернутым томам Платона на огрызках колбасы, пока-то мы, уже втроем, достигли опять дверей моей квартиры, — не рано я пришла домой.

И тотчас позвонили из редакции: убит большевик Володарский (комиссар по делам уничтожения печати).

Подробности смутны, версии различны. Во всяком случае это произошло на улице, после митинга на Семянниковском заводе.

Теперь ведь у них идут «перевыборы» в Совет. Никакого значения эти «перевыборы» не имеют, вывеска. Все устроено, чтобы выбирались одни большевики.


8 июня, пятница

По сводке всех версий, картина убийства Володарского такова.

Часов 8 вечера. Яркий солнечный день. Шлиссельбургское шоссе, недалеко от Фарфорового завода. Кое-где кучки рабочих, Володарский, с женой Зорина, едет на открытом автомобиле с одного митинга на другой. Внезапно автомобиль останавливается. Шофер слезает. Говорит — порча, да и бензину мало. Володарский со спутницей решают идти пешком — недалеко. Идут, — за ними кто-то, с виду рабочий, лет 30. Когда спутница Володарского слегка отдалилась от него, обходя яму, — неизвестный дважды выстрелил. Володарский обернулся, выронив портфель. Неизвестный сделал еще два (или 3) выстрела, почти в упор, и, когда Володарский упал навзничь, — бросился бежать. Сначала прямо, потом завернул в переулок. Немногочисленные свидетели растерялись. Потом кто-то кинулся за убежавшим. Тот с необычайной ловкостью перепрыгнул через забор, побежал по огороду, перескочил через второй забор. Эти препятствия задержали преследователей, а когда они их преодолели — неизвестный бросил бомбу. Она разорвалась (никого не ранив), дым рассеялся — неизвестный исчез.


433


Около убитого на тротуаре стояла Зорина и беспомощная кучка народа. Но проезжал Зиновьев с Иоффе (не берлинским). Их остановили. Зиновьев вышел, бледный, постоял:

— Иоффе, вы должны что-то сделать...

И уехал. Иоффе, с помощью рабочих, перенес тело в автомобиль (какой? Зиновьев свой не оставил) и увез. Начались попытки «оцепить» местность. Удалось весьма не скоро. Вообще все делалось медленно. Повальные обыски ни к чему не привели. Результатов пока нет.

Город взбудоражен. Почему-то приняли это иначе, нежели бесчисленные убийства. Скорее как первый «террористический акт». Газета «Час» даже сравнивает это с «июльским днем Плеве».

Все партии, вся пресса высказались осудительно. Не одобряют и с «точки зрения целесообразности».

Что ж, верно. Никогда террор не свергал существующей власти. И верно, что наша сегодняшняя власть ответит на это массовым террором, — под рядовку.

Я все это знаю.

Сегодня с почестями пронесли Володарского в Таврический Дворец; установили в Екатерининском зале; караул. Хотели хоронить в Таврич<еском> саду. Но не будут.

Очевидно, в самую Троицу понесут из Дворца — мимо нас.

По улицам стрельба. Ленин в Москве забеспокоился.

Обещали выслать к нам для расправы самого Дзержинского (буквальный палач). Ленин совершенно заперся в Кремле. Вход туда запрещен.

«Володарский», — конечно, псевдоним. Фамилия этого еврея не то Коган, не то Гольдштейн (две версии). Бывший портной из Лодзи, в грамоте самоучка. У нас был повелителем печати. Закрыл все газеты, яростно обвинял их в трибунале, клялся «выбить из рук буржуазных писак их шпажонку».

Серьезные слухи об убийстве Николая Романова (сегодня уже из германских источников). Михаила Романова украли, будто бы, чехо-словаки. И он, будто бы, уже выпустил манифест, призывая народ к Земскому собору для выбора правительства.

Немцы, по официальному большевицкому сообщению, наступают на Смоленск и Воронеж. Это зачем же?

Вообще — кто, где, когда, зачем и что — неизвестно. В отместку за украденного сибиряками Михаила — немцы (т. е. большевики) засадили здесь в тюрьму его жену — графиню Брасову.


434


Старик Репин голодает, запертый в Финляндии, в своих «Пенатах». Не пошлет ли ему Горький корочку хлеба, не подаст ли на бедность?


10 июня, воскресенье. Троица

Проснулась от дудящей за открытым окном музыки. Поняла, что это они своего мертвого жида везут с почестями на Марсово поле. И уж, конечно, все это — под нашими окнами!

Дождь, слава Богу, и все время проливной. Красные тряпки, лениво несомые, взмокли. На углу процессия затормозилась. Красноармейцы кивали руками и ногами, играя в настоящих солдат. Некоторые были в шинелях длинных, по самые пятки, точно в капотах. Провожающие барышни-большевички уныло стояли под зонтиками. Баба, глазевшая с тупым равнодушием, неприлично задирала юбку. На скисшем бархатном знамени белели горьковские слова: «Безумству храбрых поем мы песню...»

Провезли высокую колесницу вроде виселицы, с нее болтались длинные красные и черные полосы.

Я закрыла окно и опять легла в постель. Дождь лил весь день.

В Москве приговорили к смертной казни Щастного, адмирала Балт<ийского> флота, выбранного, у большевиков же потом служившего. Обвинял сам Троцкий-Бронштейн. Но осталось ясным, как день, что Щастный сделал одно: спас Балт<ийский> флот. За это его расстреляют.

Уже расстреляли.

Газеты протестуют.

Расстреляли почему-то рабочего, старого меньшевика, ведя его в тюрьму с собрания, где он говорил.

Газеты не протестуют.

Почему не протестуют — неизвестно. Должно быть, устали от протестов насчет Володарского и Щастного. Передышка.

Завтра приезжает палач Дзержинский. В Совдепе — гром угроз. Урицкий не знает, на кого кинуться. На правых эсеров? Уж террор — так не без них, мол. И Савинкова приплел, и даже — Филоненко!

На бесчисленных внутренних фронтах — полная неизвестность. Завтра и послезавтра хлеба не выдают — селедки.

Вечером Татьяна. Говорили долго.


435


11 июня, понедельник (Духов день)

Сегодня жара. Но мне все холодно. И скучно. Тяжелая лень собираться на дачу. Впрочем — все равно. Ив. Ив. полон своими германскими слухами.


12 июня, вторник

Арестовали Амфитеатрова. Неизвестно почему. Так. Идет дождь.

Романов, будто бы, жив.

Куча всяких слухов, но неинтересно записывать, ибо все — вранье.

Да и откуда, кому, что знать? Мы отрезаны и обложены. Голод. Тяжко.


15 июня, пятница

Новый «Совдеп» (какое словечко! совиное депо) громит все и вся. Кузьмин (заместитель Володарского) объявил, что соц. газеты будут закрывать без суда (уже закрыл), а на буржуазные накладывать штраф до полумиллиона, «они сами и сдохнут». Уже наложил: на «Новую Жизнь» 50 тысяч, на «Новые ведомости» (вечерка) 10 тысяч.

Редактор последней рассказывает, как был у Кузьмина. Человечек вида учительского. Стали торговаться. Скостил 8 тысяч. Но редактор и на 2 не соглашается. Тогда Кузьмин: «Нет, давайте две, зато мы вас долго не будем трогать». Редактор радуется: «Правда? Но нельзя ли рассрочку?» Дали рассрочку. Везде торговля.

Выдано 12 тысяч русских шинелей для немцев, едущих с большевиками на чехо-словаков. Что-то мало — 12 тысяч! Был Мейер.


17 июня, воскресенье

Душная жара. Политическое положение перманентно обостряется, оставаясь, однако, все тем же. И «ноты», и Мурман, и, будто бы, близость общих мирных переговоров, и еще тысяча всяких... зыбких, неверных, неизвестных вещей. При этом все мы, сверху донизу, в мертвой пассивности. Душа огрубела, омозолела, и ко всему равнодушна. Потеряла способность реагировать. И вот уж когда никакого «ожидания».


436


КРАСНАЯ ДАЧА


5 июля, четверг

Опять та же Красная Дача, прошлогодняя, где осенью мы пережили Корниловскую историю. Где она нас застала, мы тогда тотчас помчались в Петербург.

Сейчас хочется сидеть тут безвыездно. И ничего не делать. Ничего не писать. Я и не пишу, даже в газеты. Обещала 3 раза в неделю, а вот за 2 недели — ни строки.

Холод. Всего 3°.

Имение князя «взято», конечно. Сидит «комиссар», молодой губошлеп. Из княжеского дома потаскал половину вещей, стреляет в парке дроздов, блестя лаком новых ботинок. Ведет себя законченным хамом.

Но к черту здешнее. Было: очень глупое «восстание» лев<ых> эсеров против собственных большевиков. Там и здесь (здесь из Пажеского корпуса) постреляли, пошумели, «Маруся» спятила с ума, — их угомонили, тоже постреляв, потом простили, хотя ранее они дошли до такого «дерзновения», что убили самого Мирбаха. Вот испугались-то большевики! И напрасно: Германия им это простила. Не могла не простить, назвалась груздем, так из кузова нечего лезть. Идет там, конечно, неизвестная нам каша, но Германия верховодствующая, Германия Брестского мира и большевиков (т. е. та, с которой мы единственно и можем считаться) — простит большевикам всякого Мирбаха.

На райскую нашу Совдепию апокалиптический ангел вылил еще одну чашу: у нас вспыхнула неистовая холера. В Петербурге уже было до 1000 заболеваний в день. Можно себе представить ярость большевиков! Явно, что холера контрреволюционна, а расстрелять ее нельзя. Приходится выдумывать другие способы борьбы. Выдумали, нашли: впрягать «буржуазию» в телеги для возки трупов и заставлять ее рыть холерные могилы.

Пока еще не впрягали, а рыть могилы эти уже гоняли. Журналисты («буржуи»!) описывают впечатления свои этого рытья.

Интереснее: Милюков объявился в Киеве и, кажется, делает шаги в смысле «германской ориентации». На основе моей второй схемы (свержение большевиков, пересмотр Бреста и т. д.). Сочувствующие уверяют, что германское правительство «немо, но не глухо». Пусть утешаются этим, если могут. Новая утопия! Но не хочу повторяться.


437


Об остальном мы знаем здесь, в деревне, так же мало, как в Петербурге.


6 июля, пятница

С хамскими выкриками и похабствами, замазывая собственную тревогу, объявили, что РАССТРЕЛЯЛИ НИКОЛАЯ РОМАНОВА. Будто бы его хотели выкрасть, будто бы уральский «совдеп», с каким-то «тов. Пятаковым» во главе, его и убил 3-го числа. Тут же, стараясь ликовать и бодриться, всю собственность Романовых объявили своей. «Жена и сын его в надежном месте»... воображаю!

Это глупость — зарыв, и никакой пользы для себя они отсюда не извлекут. Не говорю, что это может приблизить их ликвидацию. Но после ранней или поздней ликвидации — факт зачтется в смысле усиления зверств реакции.

Щупленького офицерика не жаль, конечно (где тут еще, кого тут еще «жаль»!), он давно был с мертвечинкой, но отвратительное уродство всего этого — непереносно.

Нет, никогда мир не видал революции лакеев и жуликов. Пусть посмотрит.

Немцы опять наступают на Париж. Идет сражение на Марне. Война перехлестнула все человеческое. Могут ли люди ее кончить?

Вчера ночью — мороз. Сегодня удивительной красоты прохладный день. Мы ходили по бесконечному лесу, глухому, высокому и прекрасному. Зеленая, строгая тишина. И нет «истории». Мир был бы прекрасен без людей. Я начинаю думать, что Бог сотворил только природу и зверей, а людей — дьявол.


21 июля, суббота

Убили, лев<ые> эсеры, после здешнего Мирбаха, и Эйхгорна с адъютантом на Украйне. Большевики довольны, что не у них (точно это не от них!). Германия опять закроет глаза, сделает вид, что это вовсе не от близкого соседства с «дружественной» советской властью.

Чехо-словаки (или кто?) взяли Екатеринбург. Вообще же неизвестно ничего. Лишь наблюдается осатанелое метанье большевиков.

Это производит странное впечатление, ибо причин-то беспокойства мы не видим — они скрыты.


438


В Москве уже нет ни одной газеты. Запрещены «вплоть до торжества советской власти» (sic). Какого же им еще «торжества?» «Русск<ие> Вед<омости>» и «Русск<ое> Слово» ликвидировали дела, сотрудники уехали в Киев.

Из петербургских еще живы только «Речь» и «Листок», да 2 — 3 вечерних. Но жизнь их считается минутами. Нет сомнения, что будут ухлопаны.

Фунт мяса стоит 12 р. Извозчик на вокзале — 55 р. и более. Гомерично.


22 июля, воскресенье

Çayest!11 Запрещены «все» газеты и «навеки». Как в Москве. Большевики вне себя от тревоги (?).

Погода ужасная.

Остальное неизвестно.


27 июля, пятница

Было: Дима в среду утром уехал в город, узнавать, чем пахнет. Уехал со Злобиной. (Злобины, мать и сын-студент, мой большой приятель, живут с нами на Красной Даче нынче, на второй половине).

Вчера Дима, с трудом, звонил сюда по телефону, что поезда не ходят, что если они не вернутся ночью, то чтобы мы ехали «при первой возможности».

А мы сидим в гигантском доме втроем — Дмитрий, я и Володя Злобин — и в полном неведении. Стали на всякий случай собираться, весьма неохотно.

Однако часа в 2 или 3 ночи Дима со Злобиной приехали.

Долго, ночью же, разговаривали. Положение сложное, трудно передать.

Поезда то ходят, то нет — из-за какой-то частичной и самовольной забастовки, благодаря полному отсутствию хлеба. Это неважно. Но после запрещения газет восстало неистовое количество слухов. Разобрать, что правда, что неправда, — невозможно. Правда ли, что на Мурмане высадились американцы? Правда ли, что Эйхгорн перед смертью пожалел: «Напрасно, мол, мы не "начали с головы", взять бы нам в феврале Петербург!»

Наверное правда, что Гельферих уехал обратно в Берлин, а вся немецкая миссия — из Москвы в Петербург. Что Ар-


439


хангельск и Казань кто-то взял, и что большевики — в небывалом трансе.

Переарестовали около 5 тыс. офицеров и отправили их в Кронштадт.

За Лугой разобраны пути, идет сражение крестьян с отнимающими хлеб красноармейцами.

Мы сидим здесь и продолжаем не знать, что лучше: сидеть или ехать?

По-моему, сидеть.

На мой взгляд, единственно-интересное — это безмерное (загадочное) смятение большевиков. Судороги какие-то. Почему?


29 июля, воскресенье

Продолжаем сидеть и пребывать в счастливом неведении. Убеждена, что и в СПб-ге знают не больше нашего. Сквозь вранье, меледу и безграмотство большевицких газет порой что-то скудно мерцает. Например: германское посольство провело в СПб лишь сутки — все уехало «домой». Что это значит?

Идет дождь. Ни капли керосина. Громадный дом наш с 8 вечера темен и черен. Свечи на исходе.

Телефон испортился. Да и на что он? С кем, о чем говорить?

Отрадное: на Западе — хорошо!


31 июля, вторник

Ясные, тихие — вполне уже осенние дни. Я гуляю, читаю французские романы, смотрю на закаты и — вместе с Володей Злобиным — пишу стихи! Это какое-то чисто органическое стремленье хоть на краткий срок отойти, отвести глаза и мысли в другую сторону, дать отдых душевным мозолям.

И я почти не осуждаю себя за эти минуты «неделанья», за инстинктивную жажду забвения. Душа самосохраняется.

Да и что можно «делать», Боже? И «смотреть-то» некуда, не на что, нигде ничего не увидишь.

Изредка получаем «ихние» газеты, читать которые — неблагодарный труд. А вчера запретили даже эту рептилию — Фому Райляна («Петерб<ургская> Газ<ета>»).

Германское посольство, говорят б<ольшеви>ки, уехало совсем, — в Псков. Чтобы, говорят, не создавать осложнений (?).


440


И будет, говорят, сноситься с СПб через Ревель и Гельсингфорс, чтобы прямее (???!).

Ну что можно поделать с такими известиями? Что?

А на Западе — хорошо!


1 сентября, суббота

Весь август выпал у меня отсюда. Недобросовестно писать о происходящем, не зная происходящего до такой ужасной степени, до какой не знаем мы. А что знаем — о том скажу сухо, отчетно, в двух словах.

Мы только теперь вступили в полосу настоящего ТЕРРОРА.

После убийства Володарского, затем, в другом плане, убийств Мирбаха и Эйхгорна (из одного страха, как бы не пришлось поссориться с большевиками, немцы увезли свое посольство) — произошло, наконец, убийство Урицкого (студ<ент> Канегиссер) и одновременно ранение — в шею и в грудь — Ленина. Урицкий умер на месте, Ленин выжил и сейчас поправляется.

Большевики на это ответили тем, что арестовали 10 000 человек. Наполнили 38 тюрем и Шлиссельбург (в Петропавловке и в Кронштадте — верхом). Арестовывали под рядовку, не разбирая. С первого разу расстреляли 512, с официальным объявлением и списком имен. Затем расстреляли еще 500 без объявления. Не претендуют брать и расстреливать виноватых, нет, они так и говорят, что берут «заложников», с тем, чтобы, убивая их косяками, устрашать количеством убиваемых. Объявили уже имена очередных пятисот, кого убьют вскоре.

Дошло до того, что консулы нейтральных держав, плюс германский консул, явились к большевикам с протестом «культурных стран» против этих гиперболических убийств. Большевики, конечно, не повели и ухом. Только, благодаря уже совсем нечеловеческому приказу Петровского, террор перекинулся в провинцию, где сейчас и бушует.

Нет ни одной, буквально, семьи, где бы не было схваченных, увезенных, совсем пропавших. (Кр<асный> Крест наш давно разогнан, к арестованным никто не допускается, но и пищи им не дается.) Арестована О. Л. Керенская, ее мать и два сына, дети 8 и 13 лет.

Гржебины и Горькие блаженно процветают. Эта самая особа, жена последнего, назначена даже «комиссаром всех театров». Имеет власть и два автомобиля.


441


Все, что знаем, — знаем лишь от приезжающих. Большевицкие газеты читать бесполезно. К тому же они ввели слепую, искажающую дух языка, орфографию. (Она, между прочим, дает произношению — еврейский акцент!)

Теперь далее. Почти неизвестно общее положение дел. Но вот обрывки.

На Западе, очевидно, какие-то успехи союзников. Какие — большевики от нас скрывают. А мы, на нашем востоке, находимся в фактической, и даже какой-то полуобъявленной войне с союзниками. Какими силами там Германия поддерживает Красную Армию — уловить нельзя, но должно быть порядочными, так как большевики, испуская дикие клики, объявляют о победах «доблестной Кр<асной> Армии» над «чехо-словаками», о взятии обратно целого ряда городов: Казани, Сызрани, Симбирска и других.

Никаких выводов из вышеприведенных скудных фактов я не делаю. Констатирую лишь одно: большевики физически сидят на физическом насилии, и сидят крепко. Этим держалось самодержавие. Но не имея за себя традиций и привычки, большевики, чтобы достигнуть крепости самодержавия, должны увеличивать насилие до гомерических размеров. Так они и действуют. Это в соответствии с национальными «особенностями» русского народа, непонятными для европейца. Чем власть диче, чем она больше себе позволяет, — тем ей больше позволяют.

Да, и все это — вне истории, это даже не революция в Персии, это Большой Кулак в Китае, если не поничтожнее (при всей своей безмерности).

У Ратьковых убили (б<ольшеви>ки) третьего и последнего сына — старшего. Это что-то уж....... я не вмещаю.

Позавчера совершенно неожиданно приехала Татьяна.......


Август, да, впрочем, и весь июль, прошел весь в бурях и проливных дождях. Не запомню такого лета. И теперь те же дожди, притом еще холод. Ночные морозы.

В Москве расстреляли всех царских министров, которых отвоевывал и не успел отвоевать Ив. Ив.: Щегловитова, Белецкого, Протопопова и других.

Кишкин опять сидит. И Пальчинский.


442


1 (14) октября, понед<ельник>. СПб.

Мы с Дмитрием вернулись с дачи 12 сентября, Дима еще оставался, мы думали, было, еще поехать туда на некоторое время, но... здесь нас сразу охватила такая атмосфера, что мы поняли: надо уезжать. Надо бежать, говоря попросту. Нет более ни нравственной, ни физической возможности дышать в этом страшном городе.

Он пуст. Улицы заросли травой, мостовые исковерканы, лавки забиты. Можно пройти весь город и не увидеть ни одной лошади (даже дохлой — все съедены). Ходят по середине улицы, сторонясь лишь от редких ковыляющих автомобилей с расхлябанными большевиками.

Для того, чтобы выехать из города, нужно хлопотать более месяца о разрешении. Уехать мы хотели на Украйну. Начались мытарства, — сколь многим знакомые! Ведь вся интеллигенция, кроме перемерших, уехала; последние, даже умирающие, стремятся уехать.

Но вот события последних дней. Сообщения для нас неожиданные и для нас малообъяснимые (еще бы! что мы видели сквозь тусклое, грязное стекло нашей банки с пауками?). В Германии что-то происходит или что-то начало происходить. Произошла перемена правительства, умаление прав Вильгельма — падение военной партии. Произошло ли это в связи с германскими неуспехами на Западе, и какими, — мы не знаем. Тут же вышла из войны Болгария, за ней Турция. По всей вероятности, Германии стали грозить и какие-нибудь внутренние волнения (ага! все-таки не без наших «бацилл»). Факт тот, что новое германское правительство, назначенное большинством рейхстага, МГНОВЕННО ПРЕДЛОЖИЛО ВИЛЬСОНУ ПЕРЕМИРИЕ, «для переговоров о мире на основании его» — знаменитых — «пунктов». (Откуда пошло «без аннексий и контрибуций».) Пока мы не знаем официального ответа, все по слухам (ведь у нас и немецкие газеты запрещены). Но слухи такие, что ответ, в общем, благоприятный, хотя с требованием некоторых гарантий, вроде вывода войск из Бельгии и т. д.

Германия — все условия приняла! А союзники, между тем, заняли Варну и Констанцу. (Не открыты ли Дарданеллы?).

Происходят события безмерной важности. Мир у дверей... Европы. А наша паучья банка по-прежнему цела, и прежняя в ней война.


443


Все говорят о неизбежной международной оккупации Петербурга. Я заставляю себя не верить и этому. «Господа» весьма могут нас забыть в нашем кровавом, пустом аду, если у них там все пойдет по-хорошему. А если пойдет не совсем по-хорошему — тем более... Не могу определенно сказать, чего я боюсь (я давно не вижу вероятного будущего, так как не знаю никакого настоящего), но есть смутное ощущение начала каких-то событий в Германии, а не завершения. Германия не «одумалась», ее что-то заставило перемениться, ее перетряхнуло... или начало перетряхивать.

Мы имеем несколько любопытных свиданий здесь с одним немцем, неким Форстом, сотрудником Berliner Tagenblatt12. Мы видели его перед самым крахом Германии и потом уже во время слухов о перемене правительства, о предложенном перемирии, о том, что будет, если союзники потребуют гарантий.

Так вот: этот самый Форст, во-первых, объявил себя никогда не принадлежавшим к «военной партии» Германии, и вообще старался показать себя с самой либеральной стороны и ненавидящим Вильгельма. Тут же уверял, что, в сущности, никакой определенной политической линии Германия последнее время не вела, а лишь происходило безумное шатание.

И далее... Но необходимо знать, что этот самый Форст приехал в Россию в июле (с тех пор тут и жил), приехал — к большевикам, упоенный ими и всеми их делами! (Не цельнее ли была Германия, чем о ней думали, когда во всей слепоте винили только одну «военную партию»?) Потолкавшись у большевиков, Форст к сентябрю несколько скис. Интеллигенция, которая вначале его не принимала (чему он наивно удивлялся), — приоткрыла ему дверь. К нам его привел Ганфман. Однако, на мой взгляд, он еще не многому научился и, главное, остался до корня волос «немцем», не признающим ни фатальности поведения Германии, ни ее, по сей день, тупости — на свою голову! Тогда образовывалось, только что, новое правительство (которому он сочувствовал), отпадала Австрия, а он все-таки говорил, что если союзники потребуют «гарантий» в условиях перемирия, то Германия на это не пойдет, не должна идти, что он «сам первый, не желавший войны, отправится на фронт»... А когда Дима, очень осторожно, поставил вопрос, да может ли


444


Германия продолжать войну, нет ли для германской армии хоть какой-нибудь опасности разложения, падения дисциплины... немец с высокомерной грубостью отвечал, что таких опасностей для германской армии не существует вовсе. Я мысленно констатировала знакомую слепую самоупоенность: «бациллы, опасные для свиней, безвредны для людей». И в сущности он, с любезными оговорками, одобрял все поведение Германии относительно России и большевиков, от Брестского мира вплоть до прощения большевикам их шалостей с Мирбахом и Эйхгорном. Вообще же я порою чувствовала невольное раздражение, мне не свойственное и обращенное на личность, не на данного Форста, а на «немца», потому что этот немец держал себя, как... победитель. Это органически проскальзывало — даже с нами!

А большевиков (к которым он, по его словам, изменился, хотя перед отъездом в Берлин выпросил «аудиенцию» у Горького) — он любезно предлагал России свергнуть самой, «кстати, они уже сами себя изживают, и век их — полгода».

Я в упор спросила Форста, в какой мере немцы помогают б<ольшеви>кам на сибирском фронте. Он отрицал всякую помощь, совершенно определенно. А между тем мы узнали, что весь главный штаб сибирских красноармейцев — немецкий...

На Форсте я остановилась потому, что он мне кажется характерным и любопытным явлением минуты. И примером немецкого (отчасти всеевропейского) ничегонепониманья и ничегонепредвиденья.

Вернемся к нашей домашней банке с пауками.

Пауки не знают, что будет, несколько трусят, но делают вид, что все великолепно, и приготавливаются праздновать свою годовщину. Мейерхольд в «советских» газетах сзывает «товарищей актеров» на чтение «товарища» Маяковского новой его «Мистерии-Буфф» (sic) для октябрьских торжеств. Горький — на дне хамства и почти негодяйства, упоен властью, однако взял в «заложники», из тюрьмы на свою квартиру, какого-то Романова. Взял под предлогом отправить его в Финляндию, но не отправляет, держит, больного, в своей антикварной комнате и только ежедневно над ним издевается. Какое постыдное!

Аресты, террор... кого еще, кто остался? В крепости, — в Трубецком бастионе, набиты оба этажа. А нижний, подвальный (запомните!) — камеры его заперты наглухо, замурованы: туда давно нет ходу, там — неизвестно кто — обречены


445


на голодную смерть. Случайно из коридора крикнули: сколько вас там? И лишь стоном ответило: много, много...

Это было давно.

С. Н. арестован в Москве. Ему грозит расстрел. Расстрелян Меньшиков за Бологим. Вот тебе и «подкладной ягненок».

Не могу больше писать, больна. У нас ведь еще свирепствует «испанская болезнь». Теперь надо бы опять записывать каждый день, а я еще не совсем поправилась.


7 октября, воскресенье

Больна. Два слова: ничего определенного. Т. е. мы ничего не знаем. Германия, очевидно, все приняла, но заключено ли перемирие?

Как странно и внезапно сгорела Германия — точно бумага! Да, не принесла ей добра хитрая авантюра с большевиками. Не построила она своего счастья на нашей гибели. Зарвалась Германия.

И неизвестно, что еще дальше будет. Далеко неизвестно!


9 октября, вторник

Ответ Германии Вильсону — полон покорности. Удивительно! Большевики судорожно арестовывают направо и налево. Даже проф. Чигаева! Даже баронессу Икскуль!

Слухов сколько угодно. Фактически — мертвая тишина. Голод растет.


14 октября, воскресенье

Наша банка цела и даже без трещин. Это одно, что мы знаем с достоверностью. Остальное — приблизительно: Вильсон ответил Германии на ее «безоговорочное» воспринятие нотой, где, как будто, требует смещения или свержения Вильгельма! Это до такой степени провокационно в смысле революции, что я не знаю, что думать. Мне интересно, идут ли на германскую революцию союзники сознательно, уверены ли они, что она остановится там, где следует, или...

Боюсь, доселе не понимают они, что такое большевизм, и не учитывают его возможностей... в Германии.

Ну, так или иначе — «господам» не до нас...

В Гороховой «чрезвычайке» орудуют женщины (Стасова, Яковлева), а потому царствует особенная, — упрямая и ту-


446


пая, — жестокость. Даже Луначарский с ней борется, и тщетно: только плачет (буквально, слезами).

Характерен современный большевицкий лозунг: «лучше расстрелять сто невинных, чем выпустить одного виновного».

Отсюда и система «заложников», и все остальное.

Пища иссякает. Масла нет и по 40 р. ф. Говядина была уже 18 р. Едят только красноармейцы. Газет не читаю — одни декреты.

Берут к себе всю литературу — книги, издания, магазины. Учреждают особую цензуру.

Все остальное взято.

Тупость Европы меня и удивлять перестала. За эту тупость в Германии уже началась расплата. Но никто не вразумлен. Ну, вот, поглядим. Не застрахованы и вы, голубчики.


22 октября, понедельник

Общее положение дня таково: Германия приняла все условия перемирия, — очень тяжелые. (А Вильгельма?) В Австрии уже разложение. Явное «оно», а не «она», не революция. Распад, Карл бежал, толпы дезертиров; в Вене совсем неладно. Германское пр<авительст>во пока еще держится... Не хочу передавать слухи.

У нас? Да все то же, прогрессивное ухудшение. Мы, как остальные, стремимся уехать. Но для выезда нужно пройти 18 инстанций, которые вот в течение полутора месяцев еще нельзя было проделать, несмотря на все приватные хлопоты, возможности и взятки.

Декреты, налоги, запрещения — как из рога изобилия. Берут по декретам, берут при обысках, берут просто. «Берет» даже Андреева, жена Горького: согласилась содействовать отправлению в<еликого> кн<язя> Гавриила в Финляндию лишь тогда, когда жена Гавриила подарила ей дорогие серьги.

Ив. Ив. бывает у Горького только ради заключенных. И все неудачно. Ибо Горький, вступив в теснейшую связь с Лениным и Зиновьевым, — «остервенел», по выражению Ив. Ив-ча. Разговаривает, с тем же Ив. Ив-чем, уже так: «что вам угодно?» И «прошу меня больше не беспокоить».

Характерно еще: при отправке своего «заложника» в Финляндию (после серег), Горький, на всякий случай, потребовал от него «охранную грамоту»: что вот, мол, я, Гавриил Романов, обязан только Горькому спасением жизни...


447


Нужны ли комментарии?

Сегодня, входя к Горькому, Ив. Ив. в дверях встретил Шаляпина. Долгий разговор. Шаляпин грубо ругал большевиков, обнимая Ив. Ив-ча и тут же цинично объявляя, что ему — всё — всё — равно, лишь бы жратва была. «Получаю 7 тысяч в месяц и все прожираю». Милая черточка для биографии русской дубины. Незабвенная отвратительность.

Чудовищный слух, которому отказываешься верить: будто расстреляли В. В. Розанова, этого нашего, мало известного Европе, но талантливого писателя, русского Ницше.

Я не хочу верить, но ведь все возможно в вашем «культурном раю», г-да Горькие и Луначарские! Попраздничайте вашу годовщину, please!13 Вы уж навесили красные штаны на Таврический Дворец... впрочем, он уже не Таврический, а «дворец Урицкого».

Обеими руками держу себя, чтобы не стать юдофобкой. Столько евреев, что диктаторы, конечно, они. Это очень соблазнительно.

Еще слух, что расстреляли и эту безумицу несчастную — Александру Федоровну с ее мальчиком. Да и дочерей. Держат это, однако, в тайне.

Не знаю, куда мы еще можем уехать. Немецкие войска на Украйне очень ненадежны. (Еще бы!) Вернее всего пока — в Финляндию. Я знаю, уехать — это превратиться... не в эмигрантов даже, а в беженцев. Без денег (не позволяют), без одежды (не пропускают), без рукописей и работ, голыми, бросив на разгромление нашу ценнейшую библиотеку и, главное, архивы, — ехать неизвестно куда, не зная, когда можно и можно ли вернуться, — вот судьба русского писателя, имеющего почти славу (как Дмитрий), некоторую известность (как я и затем Дима) и за спиной 30 лет работы, томы изданных книг. Но жить здесь больше нельзя: душа умирает.


25 октября, четверг

Вчера вечером — странное атмосферное состояние тревоги. Как будто что-то случается. Нам дали знать, что уезжает (или уехало) германское консульство. Затем, что уезжают и нейтральные. А советский Иоффе и другие большевики в 24 часа высланы из Берлина.


448


Весь город заговорил: идут немцы! Зашныряли большевики, тревожась за свои празднества. Усилили аресты. Тюрьмы заперли наглухо... И всем казалось невероятным, чтобы державы оставили большевикам своих граждан — без защиты.

Однако, сегодня утром уже было видно, что — оставили, и все остается, как было. «Праздники» действуют, несмотря на мглявый, черный дождь. Снова —


«...скользки улицы отвратные...».


Вдвойне отвратные, ибо к сегодняшнему дню их — переименовали! То улица «Нахамкисона», то «Слуцкого», и других неизвестных большевицких жидов.

На заборе Таврического (Урицкого!) сада висят длинные кумачовые тряпки и гигантский портрет взлохмаченного Маркса с подписью «ест кто работает» (других, очевидно, нету). Ритуал «праздников» я описывать не буду. Еще и завтра будут длиться. Трамваи не ходят. К счастью, по Сергиевской нет процессий, дудят лишь сбоку.

Сюда же приурочили «съезд бедноты» — наехали какие-то «тысячи», которых разместили по лучшим гостиницам, «убранным тропическими растениями», и кормят их «конспектами с шоколадом» (выписываю из большевицких газет). Но сами сомневаются, не «переодетые ли это кулаки»? Кулаки (или «беднота») наехали со своей провизией, которую жадно, по мародерским ценам, продают на улице.

Мы отрезаны от мира, как никогда. Положение странное, беспримерное. Банка закупорена плотно.

Что в Европе?


28 октября, воскресенье

Все дни — ничего, кроме «празднеств» и глухих, диких слухов. (Ведь даже и б<ольшеви>цких газет нету!).

Сегодня вечером слухи сделались весьма ужасными: что в Германии — революция, и притом большевицкая, Либкнехтовская (германский Ленин), что в Москве на германском консульстве уже красный флаг, а Вильгельм убит. Высланный Иоффе — возвращается.

Ну, если все, или приблизительно, так — с кем будут мириться союзники? С Либкнехтом? Как Вильгельм мирился с Троцким?

Факт, а не слух: здешнее германское консульство не выпущено, не уехало: его арестовали.


449


Вчера умер С. А. Андреевский. Мой давний друг. Когда-то знаменитый адвокат, нежный поэт, обаятельный и тонкий человек. Умер одиноким стариком от голода, умер в такой нищете, что его не на что похоронить (буквально), так и лежит, непогребенный, в квартире.

Да ведь мы все — умираем от голода, многие опухли — страшны до неузнаваемости. Точно голод в Индии.

Не только мы, интеллигенция, — в таком же положении и рабочие: ведь нельзя с семьей жить на 450 р. в месяц, когда кусок мяса (если добудешь) стоит 200 р.

Я это пишу и знаю, что мне потом не поверят. Но я честным словом заверяю — мы умираем с голоду.

Умирают все (кроме комиссаров, их присных и жуликов). Одни скорее — другие медленнее.


29 октября, понедельник

С ликованием и криками вывесили и на нашем опустевшем (арестовано) германском консульстве красный флаг. Объявили о полном торжестве большевицкой революции в Германии. Празднуют победу Либкнехта-Ленина.

Опять я спрашиваю себя: с кем же, с каким правительством будут союзники (сегодня, кажется?) подписывать перемирие? Если все так, то, очевидно, немецкий Ленин пошлет им своего Троцкого? И будет Брестский мир. И союзники признают Либкнехта, как Германия признала Ленина? И, признав Либкнехта, кстати, заодно, признают Ленина? Ибо ведь они же давно в объятиях друг друга.

«На колу мочала, не сказать ли сначала».

Кровавая мочала.

Нет, кончена «роль личности в истории». Все катится стихийно, и мы ничего не можем, и ничего не понимаем.

Когда же, однако, воцарился Либкнехт?


31 октября, среда

Оказывается, Либкнехт еще не воцарился. Только хочет воцариться. Не стану записывать жалких обрывков сведений, которые мы имеем о Европе, — только главное: перемирие подписано с третьим германским правительством, — Шейдемана (не буржуазным, но и не большевицким, с «социал-предательским», как называют шейдеманцев наши владыки). Условия перемирия так тяжелы, что делается страш-


450


но: уже не зарвались ли союзники, как раньше Германия, на свою голову?

Ведь в Германии очевидная революция (Вильгельм удрал в Голландию). Везде понастроены «совдепы», и хотя чудится мне, что не вполне они такие, как у нас, а все же...

Наши — надрываются. Лезут, пристают к Германии, дают советы, раскрывают объятия, висят на радио... Иоффе где-то застрял по дороге — они расшлепываются в лепешку, чтобы местный немецкий «совдеп» скорее пустил его обратно в Берлин. Прибытие высаженного посла — это ли не было бы знаком полного единения между «Красной Россией» и «Красной Германией»?

Правительство Шейдемана, стоя на коленях перед союзниками, как-то не смотрит (не может?) назад. Некогда, очевидно, взглянуть на свои внутренние дела.

Война кончена, это ясно. Но грядущее чревато всеми невозможностями...

Наши так себя ведут, как будто уже завтра разложатся английские и французские войска, а послезавтра — будет интернационал. Рвутся действовать в Европу, обещают германцам хлеб (откуда?) и «пролетариат с оружием» (?Господи!), все готовы для Либкнехта. Пока что — Шейдеман повторяет ошибку Керенского и «спартаковцев» (либкнехтцев) не скручивает. О, мы опытны! Все это уж мы видели! И если не повторится там нашего (если!), то лишь потому, что между германцами и русскими есть какая-то еще неопределимая в эту минуту разница, и Шейдеман все-таки не Керенский.

Но рисунок, в общем, похож...

Ничего нельзя угадать. Людское безумие приняло такие размеры, что слова забываются и смешны, как птичий писк.


13 ноября, вторник

Пишу для того, чтобы отметить: мы в самом деле, действительно, уже почти не живы.

Все, в ком была душа, — и это без различия классов и положений, — ходят, как мертвецы. Мы не возмущаемся, не сострадаем, не негодуем, не ожидаем. Мы ни к чему не привыкли, но ничему и не удивляемся. Мы знаем также, что кто сам не был в нашем круге — никогда не поймет нас. Встречаясь, мы смотрим друг на друга сонными глазами и мало говорим. Душа в той стадии голода (да и тело), когда уже нет острого мученья, а наступает период сонливости.


451


Перешло, перекатилось. Не все ли равно, отчего мы сделались такими? И оттого, что выболела, высохла душа, и оттого, что иссохло тело, исчез фосфор из организма, обескровлен мозг, исхрупли торчащие кости.

От того и от другого — вместе.

Что нам общий мир? В нашем кольце — война. О чем нам думать, когда мы ничего, кроме самых мутных слухов, не знаем, заперты в этом кольце — с большевиками. Ведь и они не знают. Их скудные, грязные газеты — те же слухи, только подтасованные. Все ихние «посольства», и швейцарское, и знаменитое германское, с Иоффе во главе, подобру-поздорову вернулось в Москву.

Шейдеманцы пока держатся — Либкнехт не воцарился. Перемирие заключено, тяжелые его условия германцами, кажется, уже выполняются.

Но, хотя союзники намеренно не требовали отвода немецких войск из России, — немцы неудержимо отходят (домой!), обнажая оккупированные местности. Туда немедля, с визгом, внедряются большевицкие банды. Начинается грабеж и «всесоветское» разрушение.

На Украйне — неизвестно что, и никто не знает. Какие-то дикие бои, и будто опять вылез Петлюра.

Одно мгновенье говорили, что союзники потребовали сдачи СПб-га, и большевики раскололись, причем Ленин стоял за сдачу, Зиновьев — против. Но вряд ли это было, ультиматумы подкрепляются силою14, а союзники, очевидно, не желают или не могут пойти на Петербург.

Война, война! У всех ты отшибаешь разум, и у победителей, и у побежденных равно. Не начинают ли союзные победители терять разум? На это и рассчитывает наше хамье, жулье и безумье.

Теперешние самодержцы — «районные советы» — на всех плюют (так и говорят), особенно же на хлыща Луначарского. В 3 дня выселили из квартиры музыканта Зилотти (опять с ним беда!), позволив взять только носильное платье, остальное — себе, и сами вселились. Семья пошла по


452


комнатам — ведь теперь и с деньгами нельзя «нанять» квартиру, во все пустые вселяют «бедноту» неизвестного происхождения.

Ежедневно декреты. На декабрь объявили какую-то миллиардную военную контрибуцию. Однако неизвестно, что им делать, когда, придя к «обложенному буржую», найдут они у него лишь кусок конины, поджаренный на касторке. Мебель конфисковать? Но ведь она, вся, и так уж давно, по декрету, ихняя... Затруднительное положение...

Взятки берутся (когда есть что взять) уже почти официально. И жулье, даже интеллигентное, процветает — в зависимости от ловкости рук.

Горький все, кажется, старинные вещи скупил, потянуло на клубничку, коллекционирует теперь эротические альбомы. Но и в них прошибается: мне говорил один сторонний человек с наивной досадой: за альбом, который много-много 200 р. стоит, — Горький заплатил тысячу!

Вяч. Иванов (рассказывал Карташев) пошел, было, с голодухи к большевикам, но зря; ничего не получил, так же с голоду умирает.

Директор Тенишевского Училища живет без прислуги, жена его (тень!) колет дрова. Едят конину с селедками. Весь он полуразрушенный, страшный...

Что же еще написать? Не знаю, право.


25 ноября, воскресенье

Мы еще живы. Всякий день равнодушно этому удивляемся.

В Германии еще Шейдеман. Всякий день владыки наши уверяют, что завтра воцарится Либкнехт.

Драконовские условия перемирия Германией выполняются. Флот разоружен, интернирован. Английская эскадра была в Киле, в Копенгагене. Проскользнула весть, что появились англ<ийские> суда и в Балтике. Тотчас, конечно, неунывающий Зилотти (живет в 4°, оторванный от семьи) телефонировал радостно: «наша родная — в Либаве!»

Б<ольшеви>ки нет-нет и задумаются. Хотели, было, одну минуту, эвакуировать из СПб-га снаряды, оружие и все продовольствие. Потом как-то не вышло. Но, очевидно, косят глазом: вдруг де союзники придут и возьмут «красный Питер»? Если придут, то (в этом и большевики не сомневаются) — немедля и возьмут. Ибо голая и «доблестная»


453


Кр<асная> армия не боится ни пустых городов, ни наших горе-белогвардейцев; но первого солдата она испугается насмерть. Когда под Нарвой разорвало их же снаряд — 1600 человек из 2000 немедля удрали.

Но бедные англичане опять, кажется, и этого не понимают.

Свирепствует сыпной тиф. В больницах кладут вповалку, мужчин и женщин.

Морозов больших нет, но каждое полено стоит 5-10 рублей, а потому приходится и дома сидеть если не в шубах, то в пальто. Москвичам, говорят, хуже нашего. Там холод неисцелимый, 3° — 4° в комнатах, а голод... гомерический, ибо все реквизируется для «правительства». Кругом Москвы — бунты: крестьяне не хотят мобилизоваться.

В Пятигорске расстреляли как «заложника» и с Машука сбросили — генерала Рузского. Того самого, что бывал у нас в Кисловодске. Больной и невинный болтун с палочкой, немножко рамолик, за ним всегда ходили жена и дочь, офицеры молодые к нему были добродушно-нежны. Он отечески ворчал на них, целовался с ними, бодрился и постоянно хворал воспалением легких.

Успокоился.


2 декабря, воскресенье

Мне стыдно перечитывать мой дневник прошлого года. Но это очень поучительно. Видишь, какие там все были детские игрушки и как, вообще, немужественно и бесполезно — ныть. Я и не буду, а некоторые параллели хочу провести.

В прошлом году у нас было масло, молоко — вообще что-то было (например, магазины, лавки и т. д.). Теперь черная мука — 800 р., каждое яйцо — 5-6 р., чай — 100 р. (все, если случайно достанешь.)15

В прошлом году я могла читать с эстрады свои стихи (да ведь и печать была, Господи!), а нынче, на днях, проф. Сперанский, со всеми разрешениями, вздумал назначить вечер в память Достоевского, публики собралось видимо-невидимо (участвовал Дмитрий, а он привлекает), — а в последнюю минуту явился «культурно-просветительный Совдеп», и всю публику погнал вон. Нельзя. Накануне изгнали Амфитеатрова. Грозили винтовками.

Вот наше телесное и душевное положение.


454


В прошлом году мы могли думать о каком-то «пределе»! Предела, очевидно, и сейчас нет. Мы еще не едим кожу, например (у меня много перчаток). И, вот, сижу сейчас все-таки за столом и пишу... хотя нет, пишу я уже незаконно, случайно...

В прошлом году мы возмущались убийством Шингарева и Кокошкина, уверяли, что этого нельзя терпеть, а сами большевики полуизвинялись, «осуждали»... Теперь — но нужно ли, можно ли подчеркивать эту параллель? О ней кричит всякая страница моего дневника — последних месяцев.

И, наконец, вот главное открытие, которое я сделала: ДАВНЫМ-ДАВНО КОНЧИЛАСЬ ВСЯКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ. Когда именно — не знаю. Но давно. Наше «сегодня» — это не только ни в какой мере не революция. Это самое обыкновенное КЛАДБИЩЕ. Лишь не благообразное, а такое, где мертвецы полузарыты и гниют на виду, хотя и в тишайшем безмолвии. Уж не банка с пауками — могила, могила!

На улицах гробовое молчание. Не стреляют (не в кого), не сдирают шуб (все собраны). Кажется, сами большевики задеревенели. Лошадей в городе нету (съедены), автомобили, все большевицкие, поломаны и редки. Кое-где, по глухому снегу, мимо забитых магазинов с сорванными вывесками, трусят ободранные пешеходы.

Но спешно отправлены в Вологду, в «каторжные работы», арестованные интеллигенты (81 чел.), такие «преступники», как Изгоев, журналист из «Речи», например. Очень спешили, не дали привезти им даже теплой одежды. Жену Изгоева при проводах красноармеец хватил прикладом, упала под вагон; вчера служила в столовой журналистов вся обвязанная.

Не это ли «революция?»

Вчера я проснулась с острым стыдом в душе. Не позорно ли, что еще недавно, лежа в таком виде, мы ждали англичан! Приди мол, господин, возьми меня!

А они и не подумали прийти. То «не приходили» немцы (я, впрочем, знала, что они не придут), потом такими же «неприхожденцами» сделались союзники. Об этих я все-таки думала иногда, что они могут прийти, не ради нас — ради себя. Ведь нельзя же было предполагать, что они так сразу — германской слепотой ослепнут.

Но теперь я говорю: пусть! Пусть, черт с ними, сидят большевики! Пусть история идет, как ей назначено. Ведь вот «есть правда на земле», возмездие Германии — произош-


455


ло на глазах. Картина выпукло-ясная. Точно в прописях. А теперь — черед следующих, кто зарвется...

Царства Либкнехта еще нет. Нашу «советскую» делегацию в Берлин не пустили.

Мы по-прежнему ничего не знаем. КЛАДБИЩЕ.


15 декабря, суббота

Кладбище. Отмечу только лестницу голода. Нет, конечно, той остроты положения (худого), которая не могла бы длиться. Но до сих пор все ж питались кое-как нажульничавшие и власть. Она же упитывала кр<асно>армейцев. Теперь у комиссаров для себя еще много, но уже ни для кого другого, кажется, не будет.

Сегодня выдали, вместо хлеба, 1/2 ф<унта> овса. А у мешочников красноармейцы на вокзале все отняли — просто для себя.

На Садовой — вывеска: «Собачье мясо, 2 р. 50 к. фунт». Перед вывеской длинный хвост. Мышь стоит 20 р.

Никто ни о каких «спасительных англичанах» более не думает. А что они о нас думают? Должно быть, что-нибудь простое; как-нибудь очень просто, как об Индии, например. Что ж, Индия часто вымирает от голода, и ничего.

Многие сходят с ума. А может быть, мы все уже сошли с ума?

И такая тишина в городе, такая тишина — в ушах звенит от тишины!


29 декабря, суббота

Мы еще живы, но уже едва-едва, все больны. Опять рвемся уехать, просто хоть в Финляндию.

Блокада полная. Освобождения не предвидится. Вместо хлеба — 1/4 фунта овса. Кусок телятины у мародера — 600 р. Окорок — 1000. Разбавленное молоко 10 р. бутылка, раз-два в месяц. Нет лекарств, даже йода. Самая черная мука, с палками, 27 р. фунт. Почти все питаются в «столовках», едят селедки, испорченную конину и пухнут.

Либкнехт (спартаковцы-большевики) еще не воцарился, но сегодня вести, что в Берлине жестокое восстание. Именно потому, что оно «жестокое», т. е. какая-то настоящая «борьба», — более вероятия, что Либкнехту не удастся так вожделенно воцариться. Во всяком случае — merci bien,


456


Marianne16, many thanks, Mr. Wilson!17 Желаем вам всего лучшего, но берегите ваше здоровье!

Сегодня видела Вырубову. Русская «красна-девица», волоокая и пышнотелая (чтобы Гришка ее не щипал — да никогда не поверю!), женщина до последнего волоска, очевидно тупо-упрямо-хитренькая. Типичная русская психопатка у «старца». Охотно рассказывает, как в тюрьме по 6 человек солдат ее приходили насиловать, «как только Бог спас!».

Тем острых мы старались не касаться. Кажется, она не верит царским смертям и думает, что еще все вернется.



1919


5 января, суббота

Годовщина однодневного Учр<едительного> Собрания. А я едва вспомнила... Да и помнить нечего. Да и ничего мы уже не помним.

В Берлине шейдемановцы, после жестокой бойни, победили спартаковцев (большевиков). Так что Либкнехт не только не воцарился, но даже убит. Будто бы его везли арестованного и застрелили за попытку бежать. И эту чертовку Розу Люксембург тоже убили. Ее, будто бы, растерзала толпа. Жаль, что нашего К. Радека, кстати, не растерзала. Уж заодно бы!

Это восстание как будто параллельно нашему июльскому. И тут же ясная, резкая разница. У нас Керенский, после июля, едва-едва арестовал мелких большевиков (кажется, до хлыща Луначарского только). Ленин и Зиновьев открыто «скрывались» сначала в Кронштадте, а затем на Петер<бургской> Стороне, где буквально все знали их точнейший адрес. И Ленин ежедневно, под собственным именем, призывал к перевороту в своей газете (незакрытой!), даже твердо обещал переворот, с указанием чисел. Троцкий и не двинулся, работал в Совете с полной явностью. Цвел все время, а когда подвезло «счастье», вполне безумное (Корнилов) — расцвет получился полный, и собственно «воцарение» большевиков совершилось за два месяца до официального. Ведь уже тогда Троцкий был председателем Совета, уже тогда проходили организованные скандалы на всех


457


«совещаниях», на «демократическом», в «предпарламенте» и т. д. Ну а германским большевикам в их «июле» сразу не поздоровилось.

Какой бы «октябрь» ни грозил германцам — одно для меня ясно: у Берлина не будет подобного Петербургу, пассивного самоотдания. Не верю глазам своим, читая свою же запись тех дней. Петербург сам упал, тихо, в руки большевиков, как созревший плод. Именно сам, именно тихо! Никакого подобия борьбы! Были мелкие судороги, в Москве — покрупнее, но не борьба, а только — судороги.

Мы, интеллигенция, — какой-то вечный Израиль, и притом глупый. Мы в вечном гонении от всякого правительства, царского ли, коммунистического ли. Мы нигде не считаемся. Мы quantité negligeable18. И мы блистательно доказали, что этой участи мы вполне достойны. Вот, «случилось» наше правительство: Временное. И что же, не было оно все, с макушки до пяточек, — quantité negligeable? От Милюкова, сквозь Керенского, до мельчайших Либергоцев — глупым и неглижабельным? Не было?

И я, со своим высокопартийным созерцанием и претензиями на сознательность, такая же близорукая дура, как другие.

Прогнившая воля делала нас достойными sujets19 Николая. Теперь мы достойны владычества Хамов, взявших нас голыми руками.

Ничего, не на кого, некому жаловаться. Бессильное и неумное ничтожество. А народ — еще животное, с животной (невинной) хитростью, с первичными инстинктами... может быть, впрочем, со своеобразной еще придурью. Un point — c'est tout20.

Меня привела к этому оглядка на недавнее прошлое. Оно кричит о глупости и последнем безволии.

И ни одной личности! Ни единой! (Кроме Савинкова, может быть, но где Савинков?) Ни единой до того, что когда я перечитываю собственный дневник и через несколько страниц встречаю то же имя, — мне кажется, что я ошиблась: имя то же, человек другой. «Индивидуум» не похож на себя... на какого «себя?» Где — он? Вовсе его нет. Горького, например, будто и не было, столько Горьких. Даже каждый прохвост меняет прохвостничество. А Керенский где —


458


настоящий? А Карташев? О литераторах не говорю... Да каждый? Каждый, как медуза, как все!

Не говорю и о демосе. Там безлико по праву (но мы-то этого не подозревали). Например, часто мной здесь упоминавшийся «герой» — матрос Ваня Пугачев. «Революционный деятель» в марте, над рассуждениями которого я умилялась, усмиритель апреля и июля, сметливый, хитрый, о сю пору верный нашей кухне (в том смысле, что любит забежать в нее похвастаться). Теперь он форменный мародер самого ловкого типа. Шатался по всей России, по Украйне, даже залезал в Австрию, всегда был в «тех», кто побеждал, орудовал, прожженный на всем, спекулировал, продавал этих тем, а тех сызнова этим. Говорит без конца, без конца, по какой-то своей логике, целует у меня руку (как у «дамы»), ходит в богатейшей шубе, живет в 25 комнатах, ездит на своей лошади (когда не путешествует), притом клянется, что не «большевик» и не «коммунист», и я ему в этом верю.

Кстати, раз уж я оглянулась на прошлое, вспомню мою сентябрьскую встречу с Блоком в трамвае. Я сидела, когда он вошел. Мест больше не было, он минут 10 стоял, поневоле, около меня. Войдя, сказал сразу: «Здравствуйте». Я подняла глаза при знакомом замогильном звуке голоса, ставшем, кажется, еще замогильнее.

Бледный, желтый, убитый. «Подадите ли вы мне руку?» — «Лично — да. Но только лично. Вы знаете, что мосты между нами взорваны...»

Кончилось тем, что к нашему диалогу стал прислушиваться весь трамвай. Мы признавались друг другу в любви, но я тут же подчеркивала, что «не прощу никогда». Все, очевидно, думали, что встретились старые любовники. Было тяжело. Наконец я встала, чтобы выйти. Он сказал: «спасибо за то, что вы мне подали руку...» и поцеловал эту руку, протянутую «только лично, не забывайте!».

Да, он весь стал глуше, суше, мрачнее. Весь пришибленный, весь — «без права», и вот уж без счастья-то!

В октябрьские торжества внесли полотнища с хамской рожей и с хамскими словами внизу, хамски и жидовски начертанными:


«Мы на горе всем буржуям
Мировой пожар раздуем!»


Это его — нежного Блока — слова!!

Довольно. Я уже замолчала о настоящем. Что тревожить прошлое?


459


Было ли оно? Если я не предвижу будущего, не вижу настоящего, — не позволительно ли мне сомневаться в бытии прошлого?

Нас постигло «небытие». Пусть мы, Россия, русский народ виноваты сами. Я готова сейчас признать все вины, признать наше небытие, нашу трупность. Но ведь Европа еще жива! И мы — какая-то часть ее тела, все-таки, хотя бы самая ничтожная. Кто ослепил, одурил Европу, и она не понимает, как для ее жизни опасно наше трупное разложение? Кто у нее отнял разум? Если Бог — за что Он ее так наказывает?


12 января, суббота

Декларация Вильсона, от которой большевики возликовали сугубо, с задираньем носов. Не совсем, конечно, понимают, откуда и с какими психологиями этот Вильсоновский «шеколад» заверений и уверений, которым обернут зов «русских правительств на Принцевы острова» (эдакая «предварилка») — но все равно рады: им явная «передышка», и можно еще громче кричать, что «Антанта боится!».

Мы уже совсем не понимаем, какие у Вильсона мысли по поводу этих островов и на что тут он надеется, о чем мечтает Его Наивность. Понимаем одно, что это на руку большевикам, безразлично, поедут они туда, или закобенятся.

Условия? Условия можно и обойти, можно и принять; Ленин, во время сделки с Германией, неустанно требовал принятия немецких условий: «Согласимся! ведь все равно мы их исполнять не будем!» И как сказал, так и сделал: после принятия двух главных условий Германии — разоружение всей армии и никакой пропаганды за чертой — тотчас взбодрил всю Красную Армию и особенно развил пропаганду в Германии.

«Передышка» очень кстати: было у них страху с Нарвой, ведь близко! А Красная Армия так дружно удирала (думала — англичане), что сами б<ольшеви>ки затряслись. Ничего, потом обтерлось. Потеряли морской кусочек, зато на юг двинулись, и везде что-то забирают.

Им везет, им все на пользу. Победа союзников над Германией — они тотчас в пустые города. Ушли немцы, предав Скоропадского, — вылез бессильный Петлюра, — они тотчас двинулись на Украйну, схватили Чернигов, Харьков, Полтаву, шествуют опять на несчастный Киев.


460


Ваша Наивность! Mister Wilson! Вы хотите спросить нескольких евреев под псевдонимами о «воле русского народа». Что же, спросите, послушайте. Но боюсь, что это недостаточная информация. Вы больше бы узнали, если бы пожили с недельку в Петербурге, покушали нашего овсеца, поездили на трамваях, а затем отправились бы по России... ну хоть до Саратова и обратно. Да не в «министерском» вагоне с «комиссарами», а с «народом», со всеми, кто не комиссары, т. е. в вагончиках «скотских». Там вы непосредственным соприкосновением узнали бы «волю русского народа». Или, во всяком случае, наверно, узнали бы его неволю. Увидели бы собственными глазами. И собственными ушами услышали бы, что сейчас в России нет, за малыми исключениями, ни одного довольного и не несчастного человека.

Это было бы — такой опыт Mr. Wilson'a — очень мило, но, я сознаюсь, бесполезно. Ибо в глубину добрых чувств Его Наивности я все равно перестала верить. А вот жаль, что я не могу дать Вильсону самый практический совет, самый ему сейчас нужный, ему — и всей Европе: не ставьте никаких условий большевикам! Никаких — потому что они все примут, а вы поверите, что они их исполнят.

Есть только одно-единственное «условие», которое им можно поставить, да и оно, если условие — бесполезно, а благодатно лишь как повеление. Это — «УБИРАЙТЕСЬ К ЧЕРТУ».

Примечания:
Впервые — исторический альманах «Звенья». Вступ. статья и примеч. М. М. Павловой и Д. И. Зубарева. М.; СПб.: Феникс; Atheneum, 1992. Вып. 2. Печ. по этому изд. Републикация в изд.: Гиппиус З. Дневники. В 2 т. Т. 2. М., 1999.
  • 1. Правительственный дворец (нем.).
  • 2. промах, оплошность (фр.).
  • 3. Вон! (нем.).
  • 4. «Мой милый Августин» (нем.).
  • 5. Мы имеем (нем.).
  • 6. пугало (фр.).
  • 7. порочный круг (фр.).
  • 8. спать спокойно; и ухом не вести (фр.).
  • 9. смысл существования (фр.).
  • 10. Факт: были предложения (не прямые, конечно) некоторых русских общественных кругов вступить с Германией в контакт при условиях: 1) немедленного свержения большевиков; 2) пересмотр Брестского мира; 3) единство; 4) отказ от военного союза. Все эти шаги не имели от правящей Германии никакого отклика.
  • 11. Итак (фр.).
  • 12. Берлинская ежедневная газета (нем.).
  • 13. пожалуйста (англ.).
  • 14. Увы, это было. Я потом видела (в руках его имею) этот несчастный, позорный «ультиматум». Что это за глупость? Суконнейшим языком написанная вялая просьбица — «позвольте вам выйти вон, потому что вы такие бяки. И нельзя ли к 6 часам 3 декабря. Хорошо? а то мы вас...» неизвестно, что. Подписано всякими министрами и почему-то «Сазонов, Набоков, Извольский». Большевики правы, что посмеялись. Для чего этот стыд?
  • 15. В апреле 19 г. 1 ф<унт> чаю нельзя достать и за 400 р<ублей>.
  • 16. благодарим, Марианна (фр.).
  • 17. огромное спасибо, г-н Вильсон (англ.).
  • 18. ничтожество (фр.).
  • 19. подданные (фр.).
  • 20. Точка, вот и все (фр.).
  • С. 336. Знаменитая статья Горького... — Имеется в виду статья М. Горького «К демократии» // Новая жизнь. 1917. 7 ноября. № 174. Републикация в кн.: Горький М. Несвоевременные мысли. Заметки о революции и культуре. Пг., 1918.
  • С. 336. ...Галиной, женой Суханова-Гиммера... — Галина Константиновна Флаксерман (1888 — 1958) — вторая жена Н. Н. Суханова, член РСДРП, с которой известный эсер вместе отбывал ссылку в Архангельске. В 1917 г. Флаксерман работала в секретариате ЦК РСДРП (б). Она предложила свою квартиру для заседания большевистских лидеров, на котором 10 октября они приняли решение о вооруженном перевороте.
  • С. 337. Духонин Николай Николаевич (1876 — 1917) — генерал-лейтенант (1917). С сентября 1917 г. начальник штаба ставки, а с 3 ноября Верховный главнокомандующий. Убит солдатами и матросами.
  • Крыленко Николай Васильевич (1885 — 1938) — в 1917 — 1918 гг. нарком, член Комитета по военно-морским делам, Верховный главнокомандующий. С 1918 г. в Верховном революционном трибунале. Репрессирован.
  • «Народных социалистов» запретили. — Имеется в виду трудовая народно-социалистическая партия, выступавшая против большевиков. Ушла в подполье летом 1918 г., а с 1920 г. в эмиграции.
  • За агитацию любых списков... бьют... — В Петроградский округ для голосования в Учредительное собрание были представлены 19 списков, в том числе большевистский, опубликованный за три дня до выборов.
  • С. 338. ...министры... выпустив свою прокламацию... — Имеется в виду воззвание «От Временного правительства», опубликованное 17 ноября 1917 г. в газетах «Воля народа», «День», «Рабочая газета», «Рабочее дело», «Речь», «Утренние ведомости» и др., в котором предпринималась запоздалая попытка убедить всех, что «в настоящее время Временное правительство является единственной в стране законной верховной властью». Все газеты, напечатавшие это воззвание, тотчас были закрыты, некоторые из журналистов подверглись арестам.
  • Подвойский Николай Ильич (1880 — 1948) — член РСДРП(б) с 1903 г. В 1917 г. один из руководителей Октябрьского вооруженного восстания в Петрограде. В ноябре 1917 — марте 1918 г. нарком по военным делам.
  • С. 339. Погромщик Орлов-киевский... — Вероятно, Василий Григорьевич Орлов (ок. 1866 — после 1917), монархист, деятель Союза русского народа и Русского народного союза им. Михаила Архангела, участник 3-го съезда русских людей (Киев, окт. 1906), где призывал к объединению всех правых организаций России.
  • Интимный Театр, Литейный интимный театр (1915 — 1917) — частная антреприза актера и режиссера Б. С. Неволина в Петрограде (на Литейном пр., 51), ставившего в основном комедийные миниатюры. После закрытия Интимного театра Неволин в 1917 г. основал свой Новый театр, открывшийся постановкой трагедии Ф. Сологуба «Победа смерти».
  • «Христос Воскрес» — стихотворение без названия Д. С. Мережковского «"Христос воскрес", — поют во храме...» (1887), положенное на музыку С. В. Рахманиновым.
  • Сегодня вышла Однодневная газета — писателей. — Речь идет о «Газете протеста: В защиту свободной печати», изданной Союзом русских писателей 26 ноября 1917 г. В ней выступили Гиппиус («Красная стена»), Д. С. Мережковский (двустишие «Водобоязнь — у собак. // Словобоязнь — у тиранов»), Ф. Сологуб (стихотворение «Пути истории, как прежде, очень скользки...»), А. Е. Редько («О бурбонах»), А. Хирьяков («Слуги дьявола»), А. В. Тыркова-Вильямс («Опасный враг») и др. В этот же день состоялся митинг с участием авторов газеты, а также В. А. Базарова, М. Горького, Ф. И. Дана, А. М. Калмыкова, В. И. Лебедева, В. Д. Набокова, М. П. Неведомского, А. В. Пешехонова, А. Н. Потресова, Ф. И. Родичева, П. А. Сорокина, Н. В. Чайковского и др.
  • С. 339. ...не вполне уличенный — Масловский, и вполне — Щнеур-Шпец. — Масловский — С. Д. Мстиславский (см. примеч. к с. 543); слухи о его провокаторстве оказались необоснованными. Владимир Константинович Шнеур (агентурная кличка Шпец) — гусарский поручик, получивший в ноябре 1917 г. чин полковника за участие в захвате ставки. От имени большевиков вел переговоры о мире с немцами. Вскоре после этого был арестован, так как выявились его давние контакты с охранкой и в прессе прокатилась волна разоблачительных материалов.
  • С. 341. Заключенные министры — Кишкин, Коновалов, Терещенко, Третьяков и Карташев... — Все названные лица были арестованы в ночь на 26 октября 1917 г. Николай Михайлович Кишкин (1864 — 1930) — с 25 сентября 1917 г. министр государственного призрения; 25 октября был назначен генерал-губернатором Петрограда. А. И. Коновалов был к этому времени заместителем министра-председателя. М. И. Терещенко возглавлял министерство внутренних дел. Сергей Николаевич Третьяков (1882 — 1943) — в 3-е коалиционное правительство входил как председатель Экономического совета и Главного экономического комитета. В феврале 1918 г. после освобождения из крепости эмигрировал. А. В. Карташев — с августа 1917 г. министр исповеданий.
  • Дима — Д. В. Философов.
  • Дмитрий — Д. С. Мережковский.
  • Панина Софья Владимировна (1871 — 1956) — член ЦК партии кадетов, товарищ министра народного просвещения Временного правительства (в его последнем составе).
  • С. 342. Борис — Б. В. Савинков.
  • С. 343. ...арестовали графиню Панину... Шингарева, Кокошкина... — Арест большевики произвели в день намечавшегося открытия Учредительного собрания 28 ноября 1917 г. на квартире С. В. Паниной (ул. Сергиевская, 23), где после Октябрьского переворота собирались бывшие члены Временного правительства и лидеры кадетов. Судьба министров Временного правительства Андрея Ивановича Шингарева (1869 — 1918) и Федора Федоровича Кокошкина (1871 — 1918) оказалась трагической: переведенные на лечение в Мариинскую больницу, они в ночь на 7 января были здесь убиты матросами и солдатами.
  • С. Н. — вероятно, Сергей Николаевич Моисеенко.
  • «Беспамятство, как Атлас, давит душу...» — Неточно из стихотворения Ф. И. Тютчева «Видение» (1829). У Тютчева «давит сушу».
  • «...смерть пошли, где хочешь...» — Из ектеньи Д. С. Мережковского (Молитвенник // Pachmuss Т. Intellect and Ideas in Action. Munchen, 1972. C. 756).
  • С. 347. Скалон Владимир Евстафьевич (1872 — 1917) — генерал-майор. С 14 сентября 1917 г. начальник 2-го отдела при управлении генерал-квартирмейстера ставки Верховного главнокомандующего. На переговорах в Брест-Литовске присутствовал в качестве представителя Ставки. На следующий день после их завершения 16 сентября застрелился. Там же состоялись многолюдные похороны генерала.
  • Наполеон III (1808 — 1873) — французский император в 1852 — 1870 гг.
  • С. 349. Мария Федоровна Андреева (наст. фам. Юрковская, в первом браке Желябужская; 1868 — 1953) — актриса МХТ с 1898 г. Вторая жена М. Горького. В 1919 г. вместе с Горьким и Блоком участвовала в создании Большого драматического театра в Петрограде. В 1931 — 1948 гг. — директор московского Дома ученых.
  • «...шевелятся их спины...» — Из стихотворения Гиппиус «Пауки» (1903).
  • Мать Злобина... — Екатерина Александровна, мать поэта, критика, публициста Владимира Ананьевича Злобина (1894 — 1967), литературного секретаря Мережковских с 1916 г., уехавшего с ними в эмиграцию в декабре 1919 г. Злобин — автор сборника стихов «После ее смерти» (Париж, 1951) и посмертно изданной книги мемуаров «Тяжелая душа» (Вашингтон, 1970), посвященных памяти З. Н. Гиппиус.
  • С. 350. Офицеры уже без погон. — Декретом Совнаркома с 3 декабря 1917 г. отменены прежние знаки отличия, награды и чины военнослужащих.
  • «Вечерний Звон» (СПб., 6 декабря 1917 — январь 1918) — общественно-политическая газета, в которой Гиппиус печатала свои стихи и статьи.
  • Викжель — Всероссийский исполком союза железнодорожников, профсоюзный орган, действовавший с августа 1917 до января 1918 г.
  • С. 351. Кутлер Николай Николаевич (1859 — 1924) — финансист, депутат 2-й и 3-й Государственных дум. Член ЦК партии кадетов. В 1917 г. возглавил Совет съездов представителей промышленности и торговли. 28 ноября арестован за отказ подчиниться декрету о национализации промышленности.
  • Долгорукий — Павел Дмитриевич Долгоруков (1866 — 1927), князь, крупный землевладелец, член ЦК партии кадетов, находившийся под арестом с 28 ноября 1917 до 10 февраля 1918 г. Автор открытого письма к народным комиссарам о незаконности ареста. После трех месяцев в одиночной камере Петропавловской крепости освобожден. С осени 1910 г. за границей. Дважды возвращался в Россию. В июне 1926 г. арестован и через год расстрелян.
  • С. 352. ...нелегальный при царе «Красный Крест». — Имеется в виду Политический Красный Крест, нелегальная организация, создававшаяся в России в конце XIX — начале XX в. для оказания помощи тем, кто преследовался по политическим мотивам. В его фонд средства из своих гонораров отчисляли З. Н. Гиппиус, В. В. Вересаев, А. Ф. Керенский, Н. А. Морозов и др. В декабре 1917 г. в Петрограде явочным порядком Политический Красный Крест возобновил свою деятельность под руководством врача И. И. Манухина.
  • С. 353. О, петля Николая — чище... — Из стихотворения Гиппиус «14 декабря 17 года» (1917), напечатанном в «Вечернем звоне» под названием «Им».
  • Вася — двоюродный брат Гиппиус В. А. Степанов.
  • Молчанов Анатолий Евграфович (1856 — 1921) — третий муж актрисы Александринского театра М. Г. Савиной с 1910 г.; один из директоров Русского общества пароходства и торговли, председатель Русского театрального общества, редактор основанного им «Ежегодника императорских театров»,
  • ...Правительство с Потаниным во главе. — На Чрезвычайном общесибирском съезде, состоявшемся в декабре 1917 г. в Томске, известный географ и путешественник Григорий Николаевич Потанин (1835 — 1920) был избран председателем временного Сибирского областного совета.
  • С. 354. Бьюкенен уехал. — Бьюкенен завершил свою миссию посла Великобритании и отбыл на родину 25 декабря 1917 г.
  • Амалия, Илья — здесь и далее супруги А. О. и И. И. Фондаминские.
  • С. 356. Братья Слонимские — студенты Петроградского университета Николай Леонидович, будущий композитор, дирижер, пианист, музыковед (см. о нем примеч. выше) и Михаил Леонидович (1897 — 1972), будущий прозаик, друживший с В. А. Злобиным.
  • Карпинский — вероятно, это Александр Петрович Карпинский (1847 — 1936), основатель русской геологической школы, только что (в 1917 г.) избранный президентом Российской Академии наук.
  • С. 357. ...приходит, как Никодим, поздно ночью... — Никодим — один из начальников иудейских, пришедший к Иисусу с вопросами (Евангелие от Иоанна, гл. 3).
  • С. 359. Ясинский Иероним Иеронимович (1850 — 1931) — прозаик, поэт, переводчик, журналист. Редактор журналов «Ежемесячные сочинения» (1901 — 1902), «Беседа» (1903 — 1908), «Новое слово» (1908 — 1914), «Красный огонек» (1918).
  • Серафимович (наст. фам. Попов) Александр Серафимович (1863 — 1958) — прозаик.
  • Петров-Водкин Кузьма Сергеевич (1878 — 1939) — живописец, писатель.
  • Рюрик Ивнев (наст. имя и фам. Михаил Александрович Ковалев; 1891 — 1981) — поэт, прозаик, переводчик.
  • ...орган Нахамкеса. — Газета «Известия», редактировавшаяся Ю. М. Стекловым (Нахамкесом).
  • С. 360. ...разгромили редакцию «Воли Народа»... — Неоднократно закрывавшаяся литературно-политическая газета «Воля народа» была основана в марте 1917 г. правыми эсерами А. И. Гуковским и П. А. Сорокиным (издатель А. А. Аргунов). 2 января 1918 г. двенадцать работников редакции во главе с членами Учредительного собрания Аргуновым, Гуковским и Сорокиным оказались в тюрьме на ул. Гороховой, 2. Питирим Александрович Сорокин (1889 — 1968) — социолог, эсер с 1904 г. В 1917 г. личный секретарь А. Ф. Керенского, соредактор газеты «Воля народа». Дважды арестовывался. В 1922 г. выслан из России. Андрей Александрович Аргунов (1866 — 1939) — член ЦК партии эсеров с 1905 г. В 1917 — 1918 гг. трижды арестовывался. С начала 1919 г. в эмиграции. Михаил Михайлович Пришвин (1873 — 1954) — прозаик. «2-го января меня арестовали, — записал он в дневнике, — и 17-го выпустили, три дня после этого радовался свободе и теперь приступаю к занятиям» (Пришвин М. М. Дневники 1918 — 1919. М., 1994. С. 21). Пришвин был выпущен наркомом юстиции И. З. Штейнбергом под поручительство С. Д. Мстиславского. Давид Иосифович Заславский (1880 — 1965) — публицист, соредактор эсеро-меньшевистской газеты «День».
  • С. 360. Ив. Ив. — Манухин.
  • С. 362. Урицкий Моисей Соломонович (1873 — 1918) — член РСДРП. С 23 ноября 1917 г. комиссар Совнаркома во Всероссийской комиссии по делам созыва Учредительного собрания. С марта 1918 г. председатель Петроградской Чрезвычайной комиссии. Убит эсером Л. С. Канегиссером. В ответ большевики, начавшие «красный террор», расстреляли в Петрограде 900 заложников.
  • ...открыл большевик Свердлов. — Учредительное собрание открыл 5 января 1918 г. Яков Михайлович Свердлов (1885 — 1919), ставший одним из главных зачинщиков массового «красного террора».
  • Спиридонова Мария Александровна (1884 — 1941) — с 1905 г. член партии эсеров, идейный руководитель вооруженного выступления левых эсеров в Москве в июле 1918 г. С 1920-х гг. в тюрьмах и ссылках. С началом Великой Отечественной войны расстреляна.
  • Деконский П. П. — левый эсер, оказавшийся провокатором.
  • С. 363. Дима — Д. В. Философов.
  • Т. И. — Татьяна Ивановна Манухина.
  • С. 364. Дыбенко Павел Ефимович (1889 — 1938) — матрос, член РСДРП(б) с 1912 г. В 1917 г. председатель Центробалта, в 1918 г. нарком по морским делам. Впоследствии репрессирован.
  • Штейнберг Исаак Захарович (1888 — 1957) — юрист, публицист, эсер с 1906 г. С декабря 1917 г. нарком юстиции, подписавший «Инструкцию» ревтрибуналам о «прекращении систематических репрессий против лиц, учреждений и печати». Несколько раз арестовывался. С 1923 г. в эмиграции.
  • Козловский Мечислав Юльевич (1876 — 1927) — член РСДРП(б) с 1900 г., деятель польского, литовского и российского революционного движения. С ноября 1918 г. председатель Следственной комиссии Петросовета.
  • Смирнов Сергей Алексеевич (1883 — ?) — крупный московский промышленник, член партии прогрессистов. В 3-м коалиционном Временном правительстве занимал пост государственного контролера.
  • Герзони И. Л. — главный врач частной больницы товарищества «Медицина».
  • С. 365. Железняков Анатолий Григорьевич (1869—1919) — матрос Балтийского флота, анархист, примкнувший к большевикам в дни Октябрьского переворота. В январе 1918 г. во время роспуска Учредительного собрания был начальником караула в Таврическом дворце.
  • С. 367. Салтыков Сергей Николаевич (1875 — ?) — политический деятель, публицист. В последнем составе Временного правительства товарищ министра внутренних дел, арестованный в ночь на 26 октября 1917 г.
  • Шрейдер Александр Александрович (? — 1930) — левый эсер, занявший в большевистском правительстве пост заместителя наркома юстиции.
  • Фет (наст. фам. Шеншин) Афанасий Афанасьевич (1820 — 1892) — поэт.
  • «Маруся отравилась» — прозвище М. А. Спиридоновой.
  • Прошьян Прош Перчевич (1883 — 1918) — член партии эсеров с 1903 г. В первом большевистском правительстве нарком почт и телеграфов (с декабря 1917 по март 1918 г.). Умер от тифа.
  • С. 368. Бунаков — псевдоним И. И. Фондаминского.
  • С. 369. Миклашевский Михаил Петрович (1866 — 1943) — публицист, критик, печатавшийся под псевдонимом М. Неведомский. В 1917 г. вместе с А. А. Блоком служил в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. Соратники называли его «кадетообразным меньшевиком».
  • С. 371. ...Татьяна из Крестов... — Сестра Гиппиус Татьяна Николаевна посещала А. В. Карташева, сидевшего в тюрьме вместе с министрами Временного правительства.
  • Бурцев ходит с Белецким в обнимку... — Разоблачитель агентов царской охранки В. Л. Бурцев был арестован за публикацию в своей газете «Общее дело» обличительных документов о Временном правительстве и большевиках. Освободившись весной 1918 г., уехал в Париж, где издал эти документы под названием «В борьбе с большевиками и немцами» (ч. 1 — 2, 1919). В одной камере с ним сидел С. П. Белецкий, бывший директор департамента полиции (1914 — 1915), товарищ министра внутренних дел (1915 — 1916), расстрелянный большевиками 5 сентября 1918 г.
  • Беклемишев Владимир Александрович (1861 — 1920) — скульптор.
  • Рязанов (наст. фам. Гольдендах) Давид Борисович (1870 — 1938) — марксист с 1889 г., член РСДРП. Выступал против ее программы в 1902 — 1903 гг. Отстаивал многопартийность правительства в 1917 г. Голосовал против декрета о роспуске Учредительного собрания (таких среди большевиков оказалось двое). Расстрелян.
  • ...о расстрелах 5-го января. — Имеются в виду разгон и расстрел мирной демонстрации в поддержку Учредительного собрания, учиненный 5 января 1918 г. большевиками в Петрограде во главе с Н. И. Подвойским.
  • Володарский В. (наст. имя и фам. Моисей Маркович Гольдштейн; 1891 — 1918) — участник большевистского переворота 1917 г. Комиссар по делам печати, пропаганды и агитации Петрограда. Убит эсером.
  • С. 372. Войтинский Владимир Савельевич (1885 — 1960) — член РСДРП(б) с 1905 г., публицист. В ссылке в 1912 г. сблизился с меньшевиками. В 1917 г. выступил в поддержку Временного правительства, а также за объединение большевиков и меньшевиков в одну партию. С октября 1917 г. комиссар Северного фронта. После Октябрьского переворота готовил корпус генерала П. Н. Краснова к походу на Петроград. 1 ноября арестован. После освобождения в январе 1918 г. уехал с группой меньшевиков в Грузию. С 1921 г. в эмиграции.
  • С. 375. ...ворвался гаденький мотивчик... в «Марсельезу» (о прозорливец Достоевский!). В романе Ф. М. Достоевского «Бесы» (ч. 2, гл. 5) плутоватый чиновник Лямшин сочиняет пародийную «штучку на фортепьяно», которая начиналась «грозными звуками» «Марсельезы», а далее «глупейшим образом» переходила в «гаденькие звуки» популярного немецкого вальса «Мой милый Августин».
  • А наши «миропохабщики» вернулись пока ни с чем. — Имеется в виду делегация на мирных переговорах в Брест-Литовске во главе с наркомом по иностранным делам Троцким, который осуществлял здесь тактику затягивания переговоров.
  • С. 376. Уэллс Герберт Джордж (1866 — 1946) — английский писатель-фантаст. В 1914, 1920 и 1932 гг. приезжал в Россию. Автор вызвавшей полемику книги «Россия во мгле» (1920).
  • Уильямс Гарольд (1876 — 1928) — до 1918 г. корреспондент английской газеты «Таймс» в Петрограде.
  • Минор Осип (Иосиф) Соломонович (1861 — 1934) — эсер с 1903 г. В 1917 г. председатель Московской городской думы. Член Учредительного собрания, после разгона которого арестован. С начала 1919 г. в эмиграции.
  • ...хоронили Шингарева и Кокошкина... — Похороны А. И. Шингарева и Ф. Ф. Кокошкина состоялись 11 января 1918 г. на кладбище Александро-Невской лавры.
  • С. 378. Лундберг Евгений Германович (1863 — 1965) — прозаик, критик. Автор «Записок писателя» (т. 1—2, Берлин, 1922; Л., 1930).
  • Шестов (наст. фам. Шварцман) Лев Исаакович (1866 — 1938) — философ, литературовед, критик. С 1920 г. в эмиграции.
  • Князев Василий Васильевич (1887 — 1937) — поэт-сатирик, собиратель фольклора. Погиб в лагере.
  • Окунев (наст. фам. Окунь) Яков Маркович (1882 — 1932) — публицист.
  • Оксенов Иннокентий Александрович (1897 — 1942) — поэт-акмеист, критик, переводчик; врач.
  • Рославлев Александр Степанович (1883 — 1920) — поэт, беллетрист.
  • Карпов Пимен Иванович (1887 — 1963) — поэт, прозаик, публицист. Член Учредительного собрания от эсеров.
  • Доливо-Добровольский Александр Иосифович (1866 — 1932) — с марта 1917 г. вице-директор Правового департамента в министерстве иностранных дел. После Октябрьского переворота в правовом отделе НКИД.
  • Рейснер Михаил Андреевич (1868 — 1928) — юрист, публицист.
  • С. 379. Рейснер Лариса Михайловна (1895 — 1926) — поэтесса, прозаик, драматург. В годы гражданской войны политработник в Красной Армии. Дочь М. А. Рейснера.
  • Слонимский Леонид (Людвиг) Зиновьевич (1850 — 1918) — юрист, публицист.
  • Зилотти (Зилоти) Александр Ильич (1863 — 1945) — пианист, дирижер. Организатор ежегодных симфонических и камерных концертов в Петербурге (1903 — 1913). В 1917 г. управляющий труппой Мариинского театра. С 1919 г. в эмиграции.
  • С. 379. Вечером были наверху. — В квартире И. И. и Т. И. Манухиных, живших на 5-м этаже дома на Сергиевской ул., 83 (Мережковские квартировали на 1-м этаже).
  • С. 380. Над ним <Козловским> и Красиковым назначено следствие. — По решению Совнаркома в январе 1918 г. расследовалась деятельность М. Ю. Козловского (см. о нем примеч. выше) и Петра Ананьевича Красикова (1870 — 1939), члена исполкома Петросовета, возглавлявшего в ноябре 1917 — марте 1918 г. Следственную комиссию. Оба были оправданы.
  • С. 381. ...Коллонтайка послала захватить Александро-Невскую Лавру. — Нарком государственного призрения А. М. Коллонтай, решив отобрать часть монастырских зданий для дома инвалидов, в январе 1918 г. послала в Лавру отряд красноармейцев. Захватчикам оказали сопротивление, в ходе которого был убит священник Петр Скипетров. Этот инцидент вызвал в Петрограде массовый протест верующих, организовавших антибольшевистские крестные ходы.
  • Бонч — В. Д. Бонч-Бруевич, занимавший в 1917 — 1920 гг. в Совнаркоме пост управделами.
  • ...патриарх новый предал анафеме... — Имеется в виду послание, с которым 20 января 1918 г. обратился к верующим Тихон (в миру Василий Иванович Белавин; 1865 — 1925).
  • «Таня» — неустановленное лицо.
  • П. И. — Павел Иванович, конспиративное имя Б. В. Савинкова. Письмо Савинкова к Гиппиус от 4 января 1918 г. см. в изд.: Звенья. Вып. 2. М.; СПб., 1992. С.150 — 151.
  • С. 382. Ахматова (наст. фам. Горенко, в замужестве Гумилева) Анна Андреевна (1889 — 1966) — поэт.
  • ...на «Утре России»... — Речь идет о вечере, проведенном 21 января 1918 г. в Тенишевском училище в пользу Политического Красного Креста. Здесь свои стихи читали Гиппиус («Сейчас»), А. А. Ахматова («Молитва», «Высокомерьем дух твой омрачен...», «Ты — отступник: за остров зеленый...»), Ф. Сологуб («Гимны родине»), а также выступили Д. С. Мережковский и Д. В. Философов. «На вечер "Утра России", — вспоминала Ахматова, — была приглашена я и они трое (Мережковские и Философов. — Т. П.). Я там оскандалилась: прочитала первую строфу «Отступника», а вторую забыла. В артистической, конечно, все вспомнила. Ушла и не стала читать. У меня в те дни были неприятности, мне было плохо... Зинаида Николаевна в рыжем парике, лицо будто эмалированное, в парижском платье... Они меня очень зазывали к себе, но я уклонилась, потому что они были злые...» (цит. по: Ахматова А. А. Собр. соч. Т. 1. М., 1998. С. 561).
  • ...декрет о мгновенном лишении церкви всех прав... — Декрет «О свободе совести, церковных и религиозных обществах» был принят Совнаркомом 20 января 1918 г. Отныне церковь отделялась от государства, а школа от церкви.
  • Гермоген (в миру Ермолай; ок. 1530 — 1612) — патриарх Московский и всея Руси с 1606. Возглавлял патриотическое движение против польских интервентов. Был заключен ими в темницу Чудова монастыря и уморен голодом. Канонизирован Русской Православной Церковью.
  • С. 383. Вольф-Израэль Евгения Михайловна (1897 — 1975) — актриса петроградского Большого драматического театра в 1918 — 1922 гг. С 1923 г. в труппе Театра драмы им. А. С. Пушкина.
  • «От финских хладных скал до пламенной Колхиды...» — Из стихотворения А. С. Пушкина «Клеветникам России» (1831).
  • ...декрет о перемене календаря. — 25 января 1918 г. был опубликован декрет «О введении в Российской республике западноевропейского календаря».
  • С. 384. ...не верю (особенно после письма П. И.) в Алексеевский поход. — Б. В. Савинков («П. И.») 4 января 1918 г. писал Гиппиус: «Генерал Алексеев честен, но в политике слаб...» (Звенья. Вып. 2. М.; СПб., 1992. С. 150).
  • Орленев Павел Николаевич (наст. фам. Орлов; 1869 — 1932) — актер, исполнивший 2 февраля 1918 г. в Театре Незлобина (впервые в России) заглавную роль в исторической драме Д. С. Мережковского «Павел I» (1908).
  • С. 385. Б. Н. — вероятно, Борис Николаевич Моисеенко (см. о нем примеч. выше).
  • ...Украина заключила форменный мир с Германией. — Имеется в виду мирный договор с Германией, Австро-Венгрией, Болгарией и Турцией, подписанный Украинской Центральной Радой 27 января 1918 г.
  • С. 386. 2 февраля... — Здесь и далее свои записи Гиппиус датирует по старому стилю, несмотря на то, что с 1 февраля 1918 г. в России был введен новый стиль.
  • Ков<арский> Илья Николаевич (1880 — 1962) — эсер, член Учредительного собрания.
  • С. 390. Нуланс Жозеф (1864 — 1939) — в 1917 — 1918 гг. посол Франции в России.
  • С. 391. Семенов Евгений Петрович (наст. имя и фам. Соломон Моисеевич Коган; 1861 — 1944) — публицист с репутацией бульварного разоблачителя.
  • С. 392. ...растерянная челядь, // И мечется, и чьи-то ризы делит... — Гиппиус неточно цитирует свое стихотворение «Петроград».
  • ...немедля ставить памятник Карлу Марксу! — Этот памятник основоположнику марксизма (работы А. Т. Матвеева, победившего в конкурсе) был установлен в Петрограде у Смольного 7 ноября 1918 г.
  • Илюша — Фондаминский.
  • Ив. Ив. с Т. И. — супруги Манухины.
  • Тата — Т. Н. Гиппиус.
  • Пальчинский Петр Акимович (Иоакимович; 1875 — 1929) — в 1917 г. член исполкома Петросовета, товарищ министра торговли и промышленности Временного правительства; с августа — помощник военного губернатора Петрограда.
  • С. 393. Стучка Петр Иванович (1865 — 1932) — член РСДРП с 1895 г. В марте — августе 1918 г. заместитель наркома юстиции.
  • С. 394. Кюльман Рихард фон (1873 — 1943) — немецкий дипломат, глава делегации Германии на переговорах в Брест-Литовске.
  • С. 395. Если гаснет свет — я ничего не вижу... — Из стихотворения Гиппиус «Так есть» (в другой ред. «Если»; 1918).
  • ...какой-то Бурханов (?)... — Имеется в виду Бухарин Николай Иванович (1888 — 1938), с декабря 1917 г. главный редактор газеты «Правда». В марте — июле 1918 г. он возглавлял группу «левых коммунистов», выступивших против мира с Германией, за немедленную революционную войну во имя мировой революции. С этой миссией выезжал в Германию для установления контактов с группой «Спартак», но был разоблачен и выслан.
  • С. 398. В перемирии Гофман отказал... — Макс Гофман (1869 — 1927) — начальник германского Генерального штаба, главнокомандующий на Восточном фронте, один из главных участников мирных переговоров в Брест-Литовске, ведший боевые действия против Красной Армии до последнего часа подписания Брестского мира.
  • С. 399. ...попали к большевикам Милюков и Родзянко. — П. Н. Милюков и М. В. Родзянко в это время находились в Добровольческой армии, совершавшей первый Кубанский поход. Милюков уехал за границу в ноябре 1918 г. Родзянко эмигрировал в Югославию в 1920 г.
  • Б. — Б. В. Савинков.
  • С. 401. ...в Москве... туда отправился Ленин. — Ленин выехал в Москву позже, 10 марта 1918 г., а на следующий день туда же переехало правительство.
  • Сегодня «купили» у разбойников Терещенко и Кишкина. — Освобождением заключенных на поруки под выкуп занимался И. И. Манухин, ходивший на этот торг к комиссару юстиции И. З. Штейнбергу. «Размеры взноса, — вспоминает Манухин, — колебались в зависимости от представления комиссара о степени "буржуйности" данного лица. Приходилось торговаться. Родственники очередного заключенного находились обычно в приемной и тут же выплачивали сумму, которую удавалось для них выторговать. Дешевле всех И. З. Штейнберг оценил Н. М. Кишкина — 3000 рублей, но и этих денег не оказалось и выкупать его пришлось Политическому Красному Кресту. <...> Получив от Штейнберга документ об освобождении, обычно я сам выводил заключенного из "Крестов". <...> причем я каждому говорил одно и то же: "Немедленно уезжайте из Петрограда". Из моих пациентов в "Крестах" один В. Л. Бурцев наотрез отказался выйти из тюрьмы на мои поруки. Его мужество старого революционера, которого тюрьма не страшит нисколько, и его преданность революционной деятельности, которой он отдал всю жизнь, по-видимому, устыдили новых властителей, и мне удалось добиться того, что его отпустили на все четыре стороны без порук» (Манухин И. Воспоминания о 1917 — 18 гг. I. «Февраль» // Новый журнал. 1958. № 54. С. 110).
  • Кац — наст. фам. Камкова Бориса Давидовича (1885 — 1938?), деятеля партии левых эсеров. После многократных арестов и ссылок расстрелян.
  • С. 402. Борис — Б. В. Савинков, опубликовавший в январских номерах «Русских ведомостей» за 1918 г. статьи «Памяти Кокошкина», «О словах и делах», «По поводу одной заметки». Впоследствии одна из антибольшевистских статей Савинкова («С дороги») стала для московского Ревтрибунала поводом принять решение о закрытии газеты и аресте ее редактора П. Е. Егорова.
  • С. 402. Илья — И. И. Фондаминский.
  • ...Смольный, получив от своих караханов (мирной делегации)... — Карахан (наст. фам. Караханян) Лев Михайлович (1889 — 1937) — член РСДРП(б), публицист, сотрудничавший в газете «Новая жизнь», дипломат. В ноябре 1917 — марте 1918 г. секретарь делегации России на переговорах в Брест-Литовске. С 1918 г. заместитель наркома по иностранным делам, полпред в разных странах (Польше, Китае, Турции и др.).
  • Кроме Авксентьева, сегодня выпустили... и Бурцева. — О том, как был освобожден Бурцев, см. примеч. выше. Манухин вывел Н. Д. Авксентьева из тюрьмы в числе последних по личной просьбе И. З. Штейнберга (см.: Манухин И. Воспоминания о 1917 — 18 гг. I. «Февраль» // Новый журнал. 1958. № 54. С. 110). По заданию ЦК в мае 1918 г. Авксентьев выехал в Уфу, где вошел в состав Сибирского Временного правительства. В ноябре выслан из России в Китай. С начала 1919 г. в Париже.
  • С. 404. Зиновьев Григорий Евсеевич (наст. фам. Радомысльский; 1883 — 1936) — член РСДРП(б) с 1903 г. С 13 декабря 1917 г. председатель Петроградского совета. Один из организаторов «красного террора». Репрессирован.
  • С. 405. Планы немцев — учредить Комитет с Тимирязевым во главе... — Бывший царский министр торговли и промышленности (в 1905 — 1906 и 1909 гг.), крупный финансист и предприниматель Василий Иванович Тимирязев (1849 — 1919) в начале 1918 г. был включен в комиссию по пересмотру торгового договора с Германией. В июле этого же года стал инициатором создания Совета Союза международных торговых товариществ.
  • С. 406. ...сажать Михаила Александровича. — Н. М. Кишкин после освобождения из тюрьмы весной 1918 г. участвовал в организации «Союза Возрождения России», контактировал с монархистами, которые не теряли надежды посадить на престол Михаила Александровича. Однако в марте 1918 г. великий князь был выслан на жительство в Пермь, а 13 июня убит большевиками.
  • Зина — З. В. Ратькова-Рожнова, урожд. Философова (см. о ней и ее сыновьях примеч. к с. 115).
  • С. 408. Ната — Н. Н. Гиппиус.
  • С. 411. ...пропустила вчерашнюю «годовщину». — Имеется в виду годовщина Февральской революции.
  • С. 412. Дыбенку арестовали. — Нарком по морским делам П. Е. Дыбенко в автобиографии пишет: «В мае 1918 г. был судим за сдачу немцам Нарвы, но был по суду оправдан. После суда уехал на нелегальную работу на Украину и в Крым» (Деятели СССР и революционного движения России. Энциклопедический словарь Гранат. М., 1989. С. 131).
  • С. 414. ...известия об анархической бойне в Москве. — В ночь с 29 на 30 марта (с 11 на 12 апреля по н. ст.) в столице были произведены массовые аресты анархистов.
  • С. 414. К. — А. В. Карташев.
  • ...Открой, Господь, поля осиянные... — Из стихотворения Гиппиус «На поле чести» (1918), посвященного памяти офицера Добровольческой армии В. А. Ратькова-Рожнова.
  • С. 415. Мирбах Вильгельм (1871 — 1918) — участник мирных переговоров в Брест-Литовске, прибывший послом Германии в Москву 10 (23) апреля 1918 г. Убит 23 июня (6 июля) Я. Г. Блюмкиным, что послужило началом левоэсеровского мятежа.
  • Иоффе Адольф Абрамович (1883 — 1927) — дипломат, в 1918 г. председатель, затем член делегации России на переговорах с Германией в Брест-Литовске, направленный полпредом в Берлин.
  • С. 416. ...целятся на скульптуру бар<она> Клодта на Мариинской площади. — Имеется в виду памятник Николаю I работы скульптора Петра Карловича Клодта фон Юргенсбурга (1805 — 1867).
  • С. 417. ...был «кающийся»... Чуковский. — Корней Иванович Чуковский (наст. имя и фам. Николай Васильевич Корнейчуков; 1882 — 1969) — критик, литературовед, историк литературы, детский писатель, переводчик. Чуковский об одной из встреч с Мережковскими 15 октября 1918 г. записал в дневнике: «Зин. Гиппиус написала мне милое письмо — приглашая прийти — недели две назад. Пришел днем. Дмитрий Сергеевич — согнутый дугою, неискреннее участие во мне — и просьба: свести его с Лунач<арским>! Вот люди! Ругали меня на всех перекрестках за мой якобы большевизм, а сами только и ждут, как бы к большевизму примазаться. <...> Не могу ли я достать им бумагу — охрану от уплотнения квартир? Не могу я устроить, чтобы правительство купило у него право на воспроизведение в кино его "Павла", "Александра" и т. д.? Я устроил ему все, о чем он просил, потратив на это два дня. И уверен, что чуть только дело большевиков прогорит — Мережк<овские> первые будут клеветать на меня» (Чуковский К. Дневник. 1901 — 1929. М., 1991. С. 93).
  • С. 418. ...немцы посадили диктатора... — Имеется в виду генерал-лейтенант Павел Петрович Скоропадский (1873 — 1945), провозглашенный 16 (29) апреля 1918 г. гетманом оккупированной немцами Украины. С декабря 1919 г. в эмиграции.
  • С. 420. Дмитрий лекцию читает... — Имеется в виду лекция Д. С. Мережковского «Россия будет», прочитанная им в Тенишевском училище.
  • ...Горький написал в «Новой Жизни» статью о «Речи»... — Имеется в виду статья Горького из цикла «Несвоевременные мысли», опубликованная 27 апреля (10 мая) 1918 г. в «Новой жизни». Статья является ответом на публикацию Д. В. Философова «Из "Скверного анекдота"» в газете «Наш век» 20 апреля (3 мая), направленную против Горького, который «старается привлечь ученых, писателей и художников на службу совдепам». «...Социалистическая демократия, — пишет Горький, — не имеет более злого врага, чем тот, который ежедневно шипит со строк "Нашего века"». На следующий день газета «Наш век» (бывшая «Речь») была закрыта.
  • С. 422. Это Россия по Рорбаху. — В газете «День» 6 декабря 1917 г. была опубликована статья «Рорбах о России». Пауль Рорбах (1869 — ?) — немецкий экономист и публицист, по словам П. Н. Милюкова, «известный русофоб и славянофоб».
  • С. 422. «Семеновцы» — войска, возглавлявшиеся военным правителем в Забайкалье Григорием Михайловичем Семеновым (1890 — 1946).
  • С. 423. В. Маклаков... из Парижа мольбы... — Василий Алексеевич Маклаков (1869 — 1957) — один из лидеров кадетской партии, прибывший в Париж в качестве посла России в день Октябрьского переворота. Брат расстрелянного большевиками в Москве бывшего министра внутренних дел Н. А. Маклакова.
  • «Культура и Свобода» (март 1918 — июль 1919) — «просветительское общество в память 27 февраля 1917 г.», созданное Горьким вместе со старыми революционерами В. Н. Фигнер, Г. А. Лопатиным и др.
  • ...брат В... О... Ф... — По предположению М. М. Павловой и Д. И. Зубарева, это братья Владимир Осипович и Александр Осипович Фабриканты из окружения Б. В. Савинкова, В. О. Фабрикант — член Боевой организации эсеров в 1909 — 1911 гг.
  • Б. — Б. В. Савинков.
  • С. 424. А. — А. Ф. Керенский.
  • Елена — Елена Всеволодовна Барановская (1892 — ?), двоюродная сестра О. Л. Керенской.
  • Ол<ьга> — Ольга Львовна Керенская (1886 — 1975), первая жена А. Ф. Керенского, мать его двух сыновей. Расставшись с Керенским, жила в Лондоне под фамилией Барановская.
  • Ф. — Д. В. Философов.
  • Лившиц — вероятно, Яков Борисович (1881 — ?), публицист.
  • Новгородцев Павел Иванович (1866 — 1924) — правовед, философ, социолог. С 1903 г. профессор Московского университета. В 1906 — 1918 гг. ректор Московского высшего коммерческого института. Один из основателей партии кадетов (1905). Автор книги «Об общественном идеале» (1917), в которой доказал обреченность социалистических и анархических доктрин как утопий. Единственным путем к возрождению России считал «пробуждение религиозного и национально-государственного чувства». С 1920 г. в эмиграции.
  • С. 426. ...Кускову ежеминутно закрывают. — Имеется в виду газета Е. Д. Кусковой «Власть народа», являвшаяся одним из центров борьбы с большевизмом.
  • Нет правды на земле... — из «маленькой трагедии» А. С. Пушкина «Моцарт и Сальери» (1830).
  • Б. — Б. В. Савинков.
  • Марья Алексеевна — Прокофьева.
  • С. 427. Пильский Петр Моисеевич (1879 — 1941) — критик, публицист, прозаик. Был арестован и заключен в военную тюрьму за публикацию 9 мая 1918 г. в газете «Петроградское эхо» статьи «Смирительную рубаху!». Через 20 дней его освободили с подпиской о невыезде, однако ему удалось бежать на юг, а затем эмигрировать в 1920 г.
  • С. 429. Ася — Анна Николаевна Гиппиус.
  • С. 430. Чичерин Георгий Васильевич (1872 — 1936) — нарком иностранных дел в 1918 — 1930 гг.
  • С. 431. ...Брюсов не только «работает с большевиками» ... в цензуре у них сидит. — В. Я. Брюсов в 1917 — 1919 гг. возглавлял Комитет по регистрации печати, заведовал московским библиотечным отделом и литературным подотделом (ЛИТО) при Наркомпросе, в круг обязанностей которых входили и цензорные функции.
  • Ив. Ив. с Т. И. — Манухины.
  • С. 432. Слонимские — Николай Леонидович и его брат Михаил Леонидович.
  • Платон (428 или 427 — 348 или 347 до н. э.) — древнегреческий философ.
  • ...с женой Зорина... — Е. А. Зорина, сотрудница Смольного, жена С. С. Зорина (наст. фам. Гомбарг; 1890 — 1937), председателя петроградского Ревтрибунала.
  • С. 433. ...с «июльским днем Плеве». — Имеется в виду 15 июля 1904 г., день убийства В. К. Плеве.
  • ...не то Коган, не то Гольдштейн... — Наст. фам. В. Володарского — Гольдштейн.
  • Брасова Наталья Сергеевна, урожд. Шереметьевская, в первом браке Мамонтова, во втором Вульферт — морганатическая жена великого князя Михаила Александровича, приезжавшая к нему в ссылку в Пермь в мае 1918 г. Ей удалось эмигрировать.
  • С. 434. Старик Репин... в своих «Пенатах». — Живописец Илья Ефимович Репин (1844 — 1930) в 1903 г. поселился в «Пенатах», в финляндском имении своей второй жены писательницы Наталии Борисовны Нордман (псевд. Северова; 1863 — 1914). Здесь, в парке «Пенат», художник и похоронен.
  • Щастный Алексей Михайлович (1881 — 1918) — капитан I ранга, возглавивший 20 марта 1918 г. морские силы Балтфлота. Однако через два месяца был арестован, обвинен в подготовке заговора и расстрелян.
  • Татьяна — Т. Н. Гиппиус.
  • С. 435. Арестовали Амфитеатрова. — Прозаика, публициста, драматурга Александра Валентиновича Амфитеатрова (1862 — 1938) большевики арестовывали трижды. После третьего ареста (за антибольшевистское и антигорьковское выступление на банкете, посвященном приезду в Петроград Г. Уэллса) Амфитеатров бежал с семьей в Финляндию (см. об этом: Амфитеатров А. Горестные заметы. Берлин, 1922. С. И, 13).
  • Редактор последней... — Критик, поэт, прозаик Александр Алексеевич Измайлов (1873 — 1921), редактировавший в 1918 г. газеты «Новые ведомости» и «Петроградский голос».
  • С. 436. «Маруся» — М. А. Спиридонова.
  • С. 437. Эйхгорн Герман фон (1848 — 1918) — главнокомандующий немецкими войсками на Украине, убитый эсерами в Киеве.
  • С. 439. Райлян Фома Родионович — публицист и художник, издававший в 1917 — 1918 гг. «Петроградскую газету».
  • С. 440. Канегиссер Леонид Самуилович (1898 — 1918) — эсер, убивший председателя Петроградской Чрезвычайной комиссии М. С. Урицкого.
  • С. 440. Петровский Григорий Иванович (1878 — 1958) — член РСДРП(б) с 1897 г. Депутат 4-й Государственной думы. В 1917 — 1919 гг. нарком внутренних дел, один из сторонников «красного террора».
  • С. 441. ...ввели слепую... орфографию. — С 27 декабря 1917 г. по декрету Наркомпроса введена реформа русской орфографии. Большинство писателей и журналистов, в том числе Мережковские, вскоре оказавшиеся в эмиграции, не приняли нововведения и продолжали писать по старому правописанию (с «ятями» и твердыми знаками после согласных в конце слов).
  • Татьяна — Т. Н. Гиппиус.
  • Большой Кулак в Китае — Ихэтуаньское («боксерское») восстание 1899 — 1901 гг. (Ихэтуань — «Кулак во имя справедливости и согласия»), подавленное войсками интервентов из нескольких стран.
  • В Москве расстреляли всех царских министров... — К дате этой записи из названных Гиппиус расстреляли в Таганской тюрьме 23 августа (5 сентября) 1918 г. С. П. Белецкого и И. Г. Щегловитова. А. Д. Протопопов был расстрелян позже, 14 (27) октября.
  • С. 442. Дмитрий — Д. С. Мережковский.
  • Дима — Д. В. Философов.
  • С. 444. ...на чтение «товарища» Маяковского новой его «Мистерии-Буфф» — В. Э. Мейерхольд поставил «Мистерию-Буфф» В. В. Маяковского на сцене петроградского Театра музыкальной драмы в первую годовщину Октябрьского переворота. Приветствуя спектакль и предвидя нападки на него в антибольшевистской прессе, нарком А. В. Луначарский в канун премьеры писал: «Мне кажется, что единственной пьесой, которая задумана под влиянием нашей революции и поэтому носит на себе ее печать — задорную, дерзкую, мажорную, вызывающую, — является "Мистерия-Буфф" Маяковского. <...> Я от души желаю успеха этой молодой, почти мальчишеской, но такой искренней, шумно торжествующей, безусловно демократической и революционной пьесе» (Луначарский А. В. Коммунистический спектакль // Петроградская правда. 1918. 5 ноября). Луначарский выступил и перед началом этого спектакля.
  • Горький... взял в «заложники»... какого-то Романова. — Горький действительно спас от неминуемой смерти одного из великих князей — Гавриила Константиновича (1887 — 1938). Неожиданный поступок Горького стал известен Мережковским, вероятно, из рассказа И. И. Манухина, который позже подробно описал этот эпизод (см.: Манухин И. Воспоминания о 1917 — 18 гг. I. «Февраль» // Новый журнал. 1958. № 54. С. 112 — 114).
  • С. 445. С. Н. арестован в Москве. Ему грозит расстрел. — С. Н. — под этими инициалами Гиппиус в дневнике упоминала эсера Моисеенко. Здесь же, вероятно, имеется в виду давний знакомый Мережковских философ и богослов Сергей Николаевич Булгаков, избранный в 1917 г. профессором Московского университета, товарищем председателя Временного комитета в Москве. В июне 1918 г. он принял сан священника и выехал из Москвы к семье в Крым. В Симферополе 7 сентября был подвергнут обыску, а 30 сентября арестован. Вместо грозившего ему расстрела он в декабре был выслан в Константинополь.
  • С. 445. Расстрелян Меньшиков... — Михаил Осипович Меньшиков (1859 — 1918) — один из ведущих сотрудников газеты «Новое время» (работал здесь около 20 лет). В начале 1900-х гг. опубликовал несколько статей о «еврейской опасности», «инородческом заговоре», о социал-демократии как партии «еврейской смуты», вызвавших полемику и создавших ему репутацию антисемита и охранителя. 20 сентября 1918 г. расстрелян большевиками на берегу Валдайского озера. «Подкладной ребенок» — так, по свидетельству Гиппиус, еще в 1890-е гг. назвал Меньшикова Вл. С. Соловьев.
  • «Испанская болезнь», «испанка» — разновидность гриппа.
  • Стасова Елена Дмитриевна (1873 — 1966) — в 1917 — 1920 гг. секретарь ЦК РСДРП(б), член президиума Петроградской Чрезвычайной комиссии.
  • Яковлева Варвара Николаевна (1884 — 1941) — с сентября 1918 г. руководитель Петроградской Чрезвычайной комиссии.
  • С. 446. Карл I (1887 — 1922) — император Австрии и король Венгрии, отрекшийся от престолов в ноябре 1918 г.
  • С. 447. Ив. Ив. в дверях встретил Шаляпина. Долгий разговор. — О встречах с Ф. И. Шаляпиным и о резких переменах, происшедших с великим певцом в 1917 — 1918 гг., Манухин рассказал в своих воспоминаниях. В июле — августе 1917 г. они в одно время отдыхали и дружески встречались в Кисловодске на даче Шаляпина. Когда труппа Мариинского театра во главе с директором А. И. Зилоти забастовала, протестуя против Октябрьского переворота, Шаляпин убедил актеров все же выйти на сцену. А его друг Зилоти оказался узником «Крестов». Манухин далее пишет: «При таком внезапном и крутом повороте Шаляпина "налево" ничего не было удивительного, когда позже на мое резко высказанное ему суждение об его поведении по отношению к Зилоти он ответил: "Что поделать? Мне нужна музыка..." С тех пор наше знакомство с Шаляпиным оборвалось» (Манухин И. Воспоминания о 1917 — 18 гг. С. 109).
  • ...будто расстреляли В. В. Розанова. — Слух оказался ложным. Перенесший апоплексический удар Розанов скончался 25 января 1919 г. в подмосковном Сергиевом Посаде.
  • Ницше Фридрих (1844 — 1900) — немецкий философ; автор трудов, написанных в жанре философско-поэтической эссеистики.
  • ...Иоффе и другие большевики... высланы из Берлина. — Советское полпредство во главе с Иоффе было выслано из Берлина 6 ноября 1918 г.
  • С. 448. ...скользки улицы отвратные... — Из стихотворения Гиппиус «Сейчас» (1917).
  • То улица «Нахимкисона», то «Слуцкого»... — В канун годовщины большевистского переворота Владимирский пр. был переименован в ул. С. М. Нахимсона, а Таврическая стала ул. А. И. Слуцкого. Таврический сад назвали Садом им. Урицкого.
  • ...в Германии — революция... — Революция в Берлине началась 9 ноября 1918 г.
  • ...Вильгельм убит. — Свергнутый германский император Вильгельм II бежал в Голландию.
  • С. 448. Либкнехт Карл (1871 — 1919) — один из основателей компартии Германии. Расстрелян после поражения восстания.
  • С. 449. Андреевский Сергей Аркадьевич (1847 — 1918) — поэт, критик, переводчик, юрист. Входил в круг общения Мережковских с 1890-х гг. Автор мемуаров «Книга о смерти. Мысли о смерти» (т. 1 — 2. Ревель, Берлин, 1922).
  • Шейдеман Филипп (1865 — 1939) — один из правых лидеров германских социал-демократов, ставший в 1919 г. главой правительства.
  • С. 450. «Спартаковцы» — члены «Союза Спартака» (1916 — 1918), организации левых социал-демократов, основавших компартию Германии.
  • С. 451. Петлюра Симон Васильевич (1879 — 1926) — украинский политический деятель. Один из организаторов и министров Центральной Рады (1917) и Директории (1918 — 1919). С 1920 г. в эмиграции. Убит в Париже из мести за еврейские погромы на Украине.
  • Сазонов Сергей Дмитриевич (1860 — 1927) — дипломат, в 1910 — 1916 гг. министр иностранных дел. В 1918 — 1919 гг. член правительств А. В. Колчака и А. И. Деникина. С 1921 г. в эмиграции.
  • Набоков Константин Дмитриевич (1874 — 1927) — дипломат, посол России в Лондоне.
  • Извольский Александр Петрович (1856 — 1919) — дипломат, в 1906 — 1910 гг. министр иностранных дел. С 1910 г. посол во Франции, откуда после Февральской революции не вернулся в Россию.
  • С. 452. Вяч. Иванов... пошел... с голодухи к большевикам... — Вяч. И. Иванов и его дочь Лидия, спасаясь от голода, в 1918 г. пошли служить в отделах Наркомпроса (он — в театральный, заведовал историко-театральной секцией, она — в библиотечный). Пошла на службу по «охране памятников искусства» и жена Иванова, Вера Константиновна Шварсалон, трагически погибшая в 1920 г.
  • Директор Тенишевского Училища... — Им стал в мае 1917 г. поэт, критик, педагог Владимир Васильевич Гиппиус (1876—1941), троюродный брат З. Н. Гиппиус. После Октябрьского переворота до июля 1920 г. — председатель школьного совета.
  • С. 453. Сперанский Валентин Николаевич (? — 1957) — историк философии, публицист, профессор Высших женских курсов и Психоневрологического института.
  • С. 454. Изгоев Александр (Арон) Соломонович (наст. фам. Ланде; 1872 — 1935) — публицист, член ЦК партии кадетов (1906 — 1918). С 1907 до 1918 г. сотрудник редакции журнала «Русская мысль» (вел раздел «На перевале») и газеты «Речь» (заведовал отделом русской жизни). Неоднократно арестовывался большевиками, а в 1922 г. выслан из России.
  • С. 456. Радек (наст. фам. Собельсон) Карл Бернгардович (1885 -1939) — деятель польского и германского социал-демократического и коммунистического движения. В 1918 г. возглавлял отдел Центральной Европы в наркомате иностранных дел. В 1919 — 1924 гг. член ЦК РКП(б). В 1927 г. арестован по обвинению в троцкизме. Погиб в тюрьме.
  • Ленин и Зиновьев... «скрывались» сначала в Кронштадте... — После того как 7 июля 1917 г. Временное правительство отдало приказ арестовать Ленина, он вместе с Г. Е. Зиновьевьм до 8 августа скрывался не в Кронштадте, а в окрестностях Петрограда, в шалаше за озером Разлив, а затем в Финляндии.
  • С. 456. Троцкий... работал в Совете... — Л. Д. Троцкий, отсидев с июля 1917 г. в тюрьме, в конце сентября был избран председателем Петросовета. Вместе с Зиновьевым считал Октябрьский переворот несвоевременным, однако вскоре стал одним из главарей вооруженного выступления большевиков.
  • С. 457. ...до мельчайших Либергоцев. — Имеются в виду руководители Петросовета М. И. Либер и А. Р. Гоц.
  • С. 458. ...сентябрьскую встречу с Блоком в трамвае. — Об этой встрече Гиппиус рассказала в мемуарном очерке о Блоке «Мой лунный друг» (т. 6 наст. изд. С. 38). Гиппиус датирует встречу 17 сентября, Блок («Записные книжки». М., 1965. С. 430) — 20 сентября (3 октября).
  • Мы на горе всем буржуям... — Из поэмы А. А. Блока «Двенадцать».
Источник: Гиппиус З. Н. Собрание сочинений. Т. 9. Дневники: 1919—1941. Из публицистики 1907—1917 гг. Воспоминания современников / Сост., примеч., указ. имен Т. Ф. Прокопова. — М.: Русская книга, 2005. — 560 с.