Грех — жить без дерзости и без мечтания, 
Не признаваемым — и не гонимым.
Не знать ни ужаса, ни упования
И быть приемлемым, но не любимым.

Зинаида Гиппиус, «Что есть грех?»

Зинаида Гиппиус. Публицистка, критика, статьи

Анекдот об испанском короле

«Mercure de France», 15 juin. Lettres russes.1


Замерло, закостенело... Журналистам-политикам заклепали рот деревянной клепкой, и чтó они там, сквозь нее, мычат — не разберешь: не то «птичка Божия не знает», не то «многострадальный русский народ»... Признаться, и нам, литературным журналистам, сейчас как будто нечего делать. Говорят, что когда спадает общественная волна — поднимается литературная; другие утверждают, наоборот, что стоит замереть общественной жизни — тотчас замрет и литература. Я склоняюсь ко второму мнению: данный момент его оправдывает. Просто не о чем говорить. Большинство «молодых талантов», выросших за последнее время, как грибы, оказалось из породы несъедобных; не стоит и трогать их; сами табаком рассыплются. Впрочем, как в революции появились экспроприаторы, так появились они и в литературе, с тою разницею, что вторые — экспроприаторы и притом рекламисты. Отчего ж было не появиться? Безопасно. В тюрьму за этот сорт экспроприаторства не сажают. Да оно и, действительно, безвинно. Так безвинно, что и этими господами, в сущности, не стоило бы заниматься. Но от нечего делать, проходя мертвую полосу жизни, можно, на досуге, заняться которым-нибудь из них, рассказать несколько анекдотов из жизни такого литературного экспроприатора-рекламиста.

Конечно, это не совсем осторожно, не расчетливо: рекламист ведь только того и добивается, чтобы о нем говорили. Ему решительно все равно, чтó говорят, кáк говорят: лишь бы в Петербурге знали, что живет такой-то Добчинский. Он от каждого упоминания его имени расцветает, раздувается. Пример — Георгий Чулков. Его раздуванию я лично придаю необыкновенно мало значения; оттого и произношу его имя бесстрашно еще один раз. Однако раздувание это и расцветание — факт, и в большой мере сей рекламист обязан тут неосторожности наших художественных журналов, бранивших его из номера в номер. Оценка была справедливая и яркая, но слишком яркая, слишком энергичная. Зачем? Давно бы его бросить!

Ну, да, повторяю, беды не особенно много. А недавний анекдот, случившийся с французским журналом «Mercure de France» и с Чулковым, благодаря раздутию и осмелению последнего, — решительно стоит отметить.

В июльской книжке вышеназванного журнала некто г. Семенов озаглавил свой отчет о русской литературе прямо «Le mysticisme anarchique»2. Не будучи в силах ни разобраться в этом деле, ни определить, что это такое, но, однако, наивно подавленный «движением», — он предоставляет слово самому Чулкову. Чулков радостно распространился перед «Европой» и написал свое объявление с не меньшей убедительностью, нежели пишутся анонсы о шоколаде Suchard и Milk. «Русское культурное общество переживает религиозный и философский кризис, — говорит Чулков, — оно — на перепутье; поэтому я и счел необходимым выдвинуть (обществу на помощь и спасение) мою теорию мистического анархизма».

Следует бессвязный и невежественный набор обычных слов, весьма знакомый русским читателям и давно им надоевший. Но любопытен «тон» объявления. Вспоминается уже не Хлестаков, а прямо испанский король, Поприщин I. «Не нужно никаких знаков подданничества», — как будто прибавляет Чулков в конце изложения своей «теории». Дело сделано. Европа поняла, что Чулков — испанский король.

Весь этот анекдот произошел, я думаю, так. Приехал в Петербург, после многолетнего отсутствия, ото всего отставший и по природе неспособный, г. Семенов. Тотчас же его, как ловкий гид и комиссионер, захватил Чулков и стал расхваливать свою фирму, старательно не допуская до него других агентов. Это, мол, самое новое, самое важное, и это — я. Я — испанский король. У рекламистов особенный нюх на людей, которые им могут пригодиться; они в этих случаях никем не брезгуют. Семенов, по неспособности, и попался. Его положение весьма комическое и даже не без позора; хотя вряд ли он это понимает. Что касается журнала «Меrcuге de France», — то он даже и не заметил, вероятно, какие штучки напечатал Семенов в своих «Lettres russes». Все может быть в этой далекой «русской литературе». Рядом стоят «Lettres Hongroises», «Lettres Tehèques»3, — мало ли какие своеобразные дикости могут встретиться и в этих странах? Благородная невозмутимость «Меrcuге de France» вполне оставляет все анархические мистицизмы на нашей ответственности. Ни верит, ни не верит, а окончательно проходит мимо. И с этой стороны — реклама, несомненно, tне удалась. Получился только некоторый «пассаж» для Семенова, а Чулкову — тому и терять нечего. Мне кажется, впрочем, что эта неудача его не остановит: он непременно еще съездит в Европу со своими marchandises'aми4. Я бы посоветовал ему обратиться лучше в «Matin» — газету распространенную, смакующую скандалы, отлично рекламирующую пилюли Pink и чрезвычайно любящую всяких королей, и сиамских, и испанских. Одна беда: для «Matin» мало самоуверенности, да и корреспонденты его посмышленее Семенова; там, хочешь рекламироваться, — подавай денежки!

Журнал «Меrcuге» трудно винить. В самом деле, русские литераторы давно приучили французов не удивляться никаким кунштюкам, проходить мимо с благосклонным невниманием. В частности же, если бы и наша литература с большим равнодушием и небрежностью прошла мимо такого, по совести нелитературного, явления, как Чулков с его анархизмами, — то, вероятно, рекламист этот давно сошел бы со сцены, и скверного анекдота с его пророчеством на французском языке — тоже не вышло бы. Так что мы сами немножко виноваты. Да и в том еще мы виноваты, что замкнули себя в свой круг, судим у себя, да рядим, а Европа просвещается через Семенова и юрких факторов — Чулковых. Правда, у русского человека в крови отвращение ко всему, что пахнет рекламой; он тут щепетилен и брезглив. Но не следует этого хорошего чувства преувеличивать и доводить до полной небрежности. Нашей небрежностью пользуются Чулковы.

Аллюры последнего, конечно, вызывают брезгливость, как неспособность Семенова — сожаление; но ведь можно рассказывать иностранцам о том, что у нас делается и совершенно просто. Пока мы за это серьезно не примемся — нечего и дуться на Европу за ее спокойное к нам невнимание.

Германия, кажется, более осведомлена; там, пожалуй, порядочный журнал не поместил бы объявления Семенова об испанском короле в России. Франция же, в общем, совершенно ничего не знает о нашей литературе и как-то привычно ею не заинтересована. Но нет худа без добра, и в данном случае как раз это худо и послужило к добру, к тому, что реклама Чулкова не удалась. Ведь печальнее было бы, если б хоть один француз поверил, что в России есть какое-то мистико-анархическое «литературное течение», что в натасканных отовсюду и беспомощно-грубо связанных словах Чулкова есть какая-то «теория», и что вообще Чулков — имеет какое-то отношение к литературе, кроме факторства и попутного рекламизма!

Этим, кажется, исчерпывается и Чулков, и весь скверный анекдот его с Семеновым. Я, по крайней мере, к Чулкову больше не вернусь, да и другим не советую. Позабавились на досуге — и довольно. Предоставим мертвым схоронить его окончательно.

Примечания:

Весы. 1907. № 8 (под псевдонимом Антон Крайний). Вслед за этим письмом опубликовано заявление Вяч. И. Иванова, являющееся ответом и на критику Гиппиус:

«По просьбе г. Вяч. Иванова перепечатываем из № 39 газеты «Товарищ» его письмо в редакцию:

Прошу вас дать место в вашей уважаемой газете нижеследующему заявлению.

Сообщение г. Семенова, со слов моего товарища Г. И. Чулкова, о «мистическом анархизме» в журнале «Мercure de France» (16 июля с. г.) отнюдь не соответствует моему пониманию «мистического анархизма», приемлемого мною лишь в том смысле, какой я придаю ему в статьях, посвященных мною этому предмету. Вместе с тем неправильное освещение придано в означенных сообщениях моим личным воззрениям и задачам руководимого мною издательства «Оры». Этот вынужденный протест ничего не изменяет в моих общих симпатиях к личности и общественно-философским исканиям Г. И. Чулкова.

Вячеслав Иванов».

  • 1. Меркур де Франс», 15 июня. Русская литература (фр.).
  • 2. «Мистический анархизм» (фр.).
  • 3. «Венгерская литература», «Чешская литература» (фр.).
  • 4. товарами (фр.).
  • Поприщин — герой повести Н. В. Гоголя «Записки сумасшедшего» (1834), помутившееся сознание которого навязало ему мысль, что он король испанский.
Источник: Гиппиус З. Н. Собрание сочинений. Т. 7. Мы и они. Литературный дневник. Публицистика 1899—1916. — М.: Русская книга, 2003. — 528 с., 1 л. портр.