Если гаснет свет — я ничего не вижу.
Если человек зверь — я его ненавижу.
Если человек хуже зверя — я его убиваю.
Если кончена моя Россия — я умираю.

Зинаида Гиппиус, «Так есть»

Зинаида Гиппиус. Рассказы, повести

Уверенная

Главное — пахло пивом.

Сверху лежали самые разнородные запахи: и пыль, и папиросы, и дешевые помадные духи, и пот, и даже острая монашка — амбра, которой, очевидно, с заботой только что накурили; но все эти запахи были на подкладке пивного, — гордого здешнего царя. Он не бросался в нос, он незаметно обвивал и пронизывал, источался из стен этой большой яркой залы. И он был тягучий, мутный, тихо подсасывающий, весь рвотный.

Впрочем, и к нему можно было привыкнуть.

По красным, с золотыми разводами, стенам горели лампы. Хотя заведение было не из плохеньких и дешевых, все же дом стоял на окрайне, и дом старый, — электричества не было. Лампы горели под сеточками, ярко, бело до зелени. Барышни, зная этот свет, румянились осторожнее, нежнее, что было даже модно. А зала казалась такой веселой и пышной от яркости.

В углу играли на рояле. Народу было еще немного. Несколько барышень ходили по комнате, сцепившись руками и откидывая на поворотах длинные хвосты. У окон за столиками кое-кто уже сидел, пили. Что говорили — от бренчащей музыки не было слышно.

Вдруг ввалилась сразу целая куча гостей. Сошлись вместе нечаянно, компании были разные. Несколько чиновников в подвыпитии, но все-таки скромных, которые тотчас же беспрепятственно прошли в дальний угол; за ними — толстый господин в цилиндре набок, большебородый, явно купец из крупных; его окружала своя толпа. Все были сильно пьяны.

Барышни подошли к ним. Купец тотчас же стал глупо орать и дебоширить, и немедленно около него появилась хозяйка, сухая, высокая, как жердь, дама в сером шелковом платье. Она строго и властно сказала:

— Пожалуйста, господин, вы с места в карьер у нас не скандальте. Здесь приличный дом, а не конюшня. Будьте повежливей, а то и об выходе попрошу.

Купец остолбенел от оскорбления, а потом заорал еще пуще, и уже ничего нельзя было разобрать. Один из сопровождавших его подскочил к хозяйке и что-то зашептал, после чего она сбавила тон, стала улыбаться и успокаивать купца. Но он и сам так же внезапно успокоился, как рассердился, умолк, и все они прошли к дальнему столику. Столики друг от друга были отделены жардиньерками с искусственным плющем.

Хозяйка, удаляясь, сказала, однако:

— Пожалуйста, все-таки, чтобы приличнее. У нас гости такие приличные...

За купцовской компанией вошли в дверь два студента-технолога. Домбровский — черный, худощавый, высокий, и Богомолов, низенький плотный блондин с наивным выражением пухлого, розового лица, в очках.

Оба они были навеселе, но Домбровский шел твердо и упруго, а Богомолов уже начал раскисать.

Барышни, которые ходили, сцепившись руками, почти все присоединились к купеческой компании. Туда лакей пронес, растопырив пальцы, много маленьких и больших бутылок.

Барышни, впрочем, выходили все новые. Домбровский, зорко и уверенно оглядев комнату, направился к столику рядом с купеческим, отделенному от него жардиньеркой.

— Чего спросим? Коньяку? Ведь не пива же. Дули-дули... Милочка, — обратился он к подошедшей барышне, — ты какая такая? Я тебя здесь не видал... Присядьте, душенька, мы люди мирные.

Девушка, подошедшая к ним, была совсем молоденькая, с пухлыми губами сердечком, еще робкая. Свежая, немного анемичная.

Она, неловко подобрав пышное платье, присела к студентам.

— А, вот она, королева здешняя! — закричал в эту минуту Домбровский, ловя за платье другую девушку, которая с деловым видом, быстро, проходила мимо. — Виктуся! Прошу, пани! Пожалуйте!

— Цо? — отозвалась девушка в рассеянности, не глядя. Потом взглянула.

— А, пан Домбровский! Ну постойте же, пустите же.

— Не пущу, садись к нам. За тебя только и ездить сюда стоит, ну вот ей же Богу.

Домбровский, обрусевший поляк, в подвыпитии совсем почти терял свою польскую слащавость, хотя в обыкновенное время весьма гордился своим происхождением.

Виктуся улыбнулась, остро и внимательно оглянула залу и, убедившись, вероятно, что ей спешить некуда, все заняты и все прилично, села на стул против Домбровского.

— А я товарища нынче привел, — продолжал Домбровский. — Славный малый, только филозоф и кисляй. Он у вас еще не был. Ты его пригрей. Хотел ему раньше о тебе рассказать, да не пришлось.

Робкая девушка, пришедшая ранее, подвинула свой стул к Виктусе и почти с обожанием подняла на нее голубые, немного водянистые глаза.

Виктуся ласково взяла ее за руку.

— Это Зоренька, подружка моя, — сказала она Домбровскому. — Недавно еще. Дичится еще. А славная девочка.

Домбровский скосил злые, веселые глаза и щелкнул языком.

— Ты опять выискала? А и шельма же ты, Виктуся, прямо каналья.

Виктуся снисходительно улыбнулась и чуть пригубила рюмочку коньяку, стоявшую перед ней.

— Что ж? — сказала Зоренька, туповато и по-детски улыбаясь. — Лучше, что ль, иголкой-то пальцы колоть да век спину гнуть? Человек ищет, где лучше...

Домбровский захохотал.

— Научила! Выучила! Браво!

Зоренька, однако, начинала ему нравиться.

— Ничего не научила, а разве не правда? — сказала Виктуся и обернулась к молчавшему Богомолову. — Вы что же не пьете?

Богомолов пил и смотрел на Виктусю. Темноволосая барышня, лет двадцать пять есть, черты тонкие, как у большинства полек, в лице не то ум, не то хитринка. И громадные глазищи, длинно и узко прорезанные, серо-синие, мерцающие. На груди у нее было желтоватое, толстое кружево, которое спереди, глубоко, не сходилось, но это было полузаметно, потому что оно сливалось с нежной кожей.

— Что глядишь? — засмеялся Домбровский. — Понравилась? Не видал таких? Глазищи-то! Сфинкс, брат. Как есть свинкс, — прибавил он, пьяно остря и уже под шумок шаля с Зоренькой.

— Вы отчего же у нас не были? — сказала Виктуся, опять обращаясь к Богомолову. Она облокотилась на стол и, положив подбородок на руки, белые, с длинными пальцами, смотрела на студента. — Не приходилось, что ли? Или вы вообще не ездите?

Богомолов откашлялся. Потом сказал:

— Нет, я езжу. Только редко. Поедешь — пьешь, пьешь... Противно. Вонь везде. И у вас вонь.

— Уж без этого нельзя, — сказала Виктуся спокойно. — А мы привыкли, так и не замечаем. Это, может, с воздуху только. Вы пейте больше. А вообще у нас в доме не запущено. Против многих чище.

Богомолов крякнул и не то сурово, не то сконфуженно поглядел на нее.

— Да, вот вы, например... — начал он и не кончил. Прибавил, помолчав:

— Вы давно здесь?

— Здесь? Вторую зиму. Раньше я у другой хозяйки жила.

Богомолов залпом выпил свой стакан.

— Нет, я не то... Я хотел спросить, давно вы... в таком по...

— Ах, давно ли этим занимаюсь? Давно.

— Черт! Размазня, богомолка! — закричал Домбровский, обнимая Зореньку. — Завел свое. Ты плюнь на него, Виктуська. Он, чуть выпьет в компании, — и пошел. Уж сейчас, гляди, и вопросик: «Как дошла ты до жизни такой?» Осади его, милка. Небось умеешь?

Виктуся улыбнулась:

— Это часто спрашивают. Это господина Некрасова стихотворение. А ты раньше времени не издевайся, — наставительно заметила она Домбровскому.

Домбровский вдруг обиделся и стукнул по столу рукой.

— Ну-ну. Это еще что? Учить меня хочешь? Не в гувернантки тебя нанимаем. Сволочи вы все, это, положим, верно.

— Ругаться незачем, глупо, — сказал Богомолов. — Но конечно... И вон, — прибавил он как-то грустно.

Виктуся опять улыбнулась, не без тонкости.

— Оставьте, пусть ругаются, — сказала она. — Они устали умным-то быть. Пускай отдохнут. А мы привыкли.

— К ругани привыкли?

— Такая уж работа. Надо снисхожденье иметь. Приходят люди не в себе, почти что без ума, — что ж тут требовать? Позорно, конечно, но что ж поделаешь?

Богомолов немного отрезвел и с любопытством взглянул на Виктусю.

— Что позорно?

— Да вот, что нас же ругают. Здесь, пьяные, — ругаются, а уедут, вытрезвятся — тоже небось доброго слова не скажут. Эх, людье!

Она встряхнула головой и засмеялась.

— И вы туда же... Вонь. Что вонь — это всякий рабочий человек в своей вони трудится. У сапожника одна, у слесаря другая... А жизни-то и я вашей не знаю, а вы об моей что знаете? Вы на работе меня видите. Сапожки понадобились? Потрафлю. Столько-то рубликов будет стоить.

— Дура, — вдруг серьезно сказал Домбровский. — С чем сравнила. То честное ремесло, а вы твари.

Виктуся захохотала ему в лицо.

— Сам дурак, в голове не выросло! Ну ремесло, а чем не честное? Мы не воруем, не грабим, не обманываем. В поте лица трудимся. Вы покупаете — мы продаем. Где же не честное-то? Что чинов да медалей не дают, а еще сволочат за это самое, — так уж это не от нас. Это уж стыд-то не на нашу голову. Небось сами в департаментах сидите, и вони там нет, и медали всякие друг на друга вешаете, а сюда же, за нами, треплетесь; да еще нос воротите...

Богомолов вдруг побагровел и ударил себя в грудь.

— Однако же... — начал он, но Виктуся его перебила.

— Чего однако? Ты думаешь, коли бы вам, а не нам, эта работа была предоставлена, и мы бы вам денежки платили, — не нашлось бы у вас работников? Да сколько хочешь. И брали бы вы денежки, только отличиями бы себя еще награждали...

— Да ведь поганство это! — заорал Богомолов. — Ведь ты любовь продаешь, пойми ты. Лю-бовь!

Вмешался Домбровский. Он кричал на обоих. Виктусю ругал поганкой и хитрой тварью, а Богомолову с визгом доказывал:

— Ну уж это извините-с! Это соломой нужно быть набитым. Баба ты сам, богомолка стоеросовая. Выпятил! Любовь продают! За любовью мы к ним ездим! Как же! — кричал он, надуваясь петухом, с вернувшейся к нему особой польской спесью. — Любовь — тут, брат, честь! Шляхтич о любви в непотребном месте и говорить не станет. А чтоб за любовью ездить... Это уж извините-с! Поезжай сам к девкам за любовью.

Выходила чепуха. Зоренька молчала и робко жалась к Виктусе. Не совсем понимала разговор. Домбровский ей смутно нравился, а Виктории она просто верила, не вникая ни во что.

— Если вы так думаете... — захлебывался Богомолов.

— Молодец, пан! — кричала Виктуся. — Верно! Никто вам любви никакой и не продает. Чего захотелось! Давай, пан, чокнемся. Чтобы без обмана. Ремесленницы, — ну так и знай, а только зачем поганые? С чего поганые? Ведь ты свою погань, пан, поганью не считаешь; это коли другие то же самое, с той же... вот они ее для тебя поганят. Чтобы не другие, а один я. От моей, мол, погани женщина не испоганится. Вот ведь вы куда гнете, подлые. А это разобрать — так, тьфу! Ничего не останется.

Богомолов, надрываясь, кричал ей что-то опять о вони, о грязи, о болезнях, но Виктуся и тут не уступала.

— Скажи, пожалуйста... Болезни. Мы же виноваты! Каждому свое. Табачницы по больницам от чахотки не мрут? А эти, как их, наборщики, — рожи-то, зеленее вина. Видала я. От свинца, говорят. Работаем — от того и больны. Не работали бы, задаром денежки бы шли — и больны бы не были. Нашел чем попрекнуть, здоровенький!

Неизвестно, как бы это кончилось, но в эту минуту из-за жардиньерки, где стоял купцовский стол, раздались дикие вопли и грохот разбиваемой посуды. Музыка примолкла, многие вскочили. Хозяйка металась по комнате и кричала:

— Виктория! Виктория!

Виктуся поспешно встала и тотчас же кинулась за жардиньерку.

Купец, громадный, как шкаф, в длинном сюртуке и светлых панталонах, со взъерошенной бородой, стоял, потрясая опрокинутой бутылкой. Бутылку он держал за горло и недопитое красное вино, как запекшаяся черноватая кровь, хлестало вниз, обливая его манжеты и скатерть. Он раскрывал темный рот и что-то выкрикивал, яростно, непонятно. Отшвырнул от себя уже двоих из компании, которые хотели его успокоить. Барышни все сразу шарахнулись от него, сбились в кучу, одна плакала, он ее, кажется, ушиб.

— Дрряни...— слышно было сквозь поток нелепых грохотаний. — Да я... Да ты... Да я...

Виктуся бесстрашно подскочила сзади и охватила руками купцову шею.

— Верно, коммерсант! Вот люблю! Давай за правду выпьем, чего добро даром льешь? Плюнь на Липку, ну их к...

Купец и опешил, да и на ногах нетвердо держался, а потому сейчас же грузно опустился на стул.

— Тты... откудова еще? — осоловело посмотрел он на Виктусю. — Ты... смотри... Я тебя так выучу... Что... за птица еще?

Виктуся уже сидела у купца на коленях и болтала, не давая ему опомниться:

— Птичка-невеличка, пред тобой и вовсе с ноготок... Выпьем, ваше уважение. Всех зальем. Давай, што ль, бутылку-то. Липка, пошла сюда. Как ты смела невежливость коммерсанту оказать? Кланяйся, прощенья проси!

— Именно... кланяйся... — бормотал коммерсант, сквозь слипшиеся усы глотая вино. — А ты... вон какая... Уважение понимаешь... Поклонится — я прощу... Я прощу...

Липка кланялась, хотя никто, — вероятно и сам купец, — не знал, в чем она провинилась.

Вмешалась компания, принесли новые бутылки. Купец оседал и уже ничего почти не видел, не заметил, что Виктуся соскользнула с его колен, где теперь сидела Липка и пила из его стакана, заплаканная, но тоже что-то болтающая. Купца скоро можно было одеть и вывести, хозяйка уже шепталась с наиболее трезвым из компании. Мир был водворен.

Виктуся, немного запыхавшаяся, шла к столику, где сидели студенты. Она раскраснелась и вытирала платком залитое кружево на груди.

— Фу, черти, — сказала она, утомленно опускаясь на стул. — Разойдется эдакий — натворит тебе делов. Разворотит физики кому не надо, еще с полицией возись.

Домбровский захлопал в ладоши.

— А ловко ты его! Ишь, золото какое! Умница. Дело свое знает. Ведь ее, Богомолка, хозяйки на части рвут. Она, где ни живет, — сама хозяйка. Да, во всех смыслах барышня, куда ни кинь. Слышишь, Богомолка?

Богомолов, не отвечая, сопел и глядел сквозь очки в стакан.

— Что же вы, студент? — игриво сказала Виктуся. — Так в молчанку играть и будем? Спориться довольно, что ли?

Богомолов поднял веки. Виктуся сидела перед ним веселая, уверенная, играя своими красивыми, сине-черными глазами. Потемнев от вина, кружево как будто обнажила засветившуюся сквозь прорезы нежную грудь. Виктуся сделала свое дело в одном месте, спокойно пришла продолжать его в другом. В клубах папиросного дыма, по светло-мутной комнате с красными стенами, бродили какие-то люди, приходили, ходили, толпились, потом сразу вываливались за дверь. Музыка опять забренчала, утишая хриплые голоса и редкие взвизги барышень. Пахло пивом, густо, тяжко, гнило, рвотно.

Богомолов поглядел-поглядел, потом как-то беспомощно взмахнул руками, всхлипнул и заревел, припадая головой к столу и пуская пузыри.

— Это что? Богомолка! — закричал Домбровский, который уже давно сидел на одном стуле с Зоренькой. — Этого недоставало! Через край перелил. Занюнил, черт тебя дери. Чего тебе?

Богомолов ревел. Не громко, но тягостно.

— Грязь... вонь... темнота... пустота... и не понимают... И я не понимаю... Никто не понимает... Ты, Домбровский, тоже вонь... И я вонь... И она вонь... и не понимает ничего. Темнота, пустота... Везде вонь, везде пустота... Ох, жалко. Ох, всех жалко. Ох, не могу, жалко.

И опять припал головой к столу, истекая пьяными недоумелыми и обжигающими лицо слезами.

— Идите уже, идите себе, — сказала тихонько Виктуся, кивая головой Домбровскому и Зореньке. — Ничего, это бывает. Слаб он, и спорился, и вино... это зачастую, ничего...

Домбровский и Зоренька встали, а Виктуся, присаживаясь ближе к студенту и обнимая его лохматую, трясущуюся на столе голову, прибавила с улыбкой:

— Право, ничего... Идите себе... А я уж его утешу.

Примечания:
Печатается по изд.: Гиппиус З. Н. Лунные муравьи. Шестая книга рассказов. М.: Альциона, 1912.
Источник: Гиппиус З. Н. Собрание сочинений. Т. 4. Лунные муравьи: Рассказы. Пьесы. — М.: Русская книга, 2001. — 528 с., 1 л. портр.