Кто, понимающий слово «Отец», не поймет, что слово «нравственность» — слово пустое, совершенно не нужное людям? Они прикрывают им свое проклятие, свою отброшенность от Отца.

Зинаида Гиппиус, «Хлеб жизни»

Зинаида Гиппиус. Рассказы, повести

Странный закон

...Не властен ли горшечник над
глиною, чтобы из той же смеси сде-
лать один сосуд для почетного упот-
ребления, а другой — для низкого?
Ап. Павел. Рим. IX, 21.


Он так известен, что я не назову ни города, где он живет, ни специальности. Выдуманной фамилии тоже не хочется давать. Просто ученый, профессор. Далеко не старый, живой, веселый в обществе, с тихим, нежным голосом.

Мы с ним связаны еще университетским товариществом, а потом — длительной, спокойной дружбой, хотя никогда не жили в одном городе. В мою северную столицу он приезжает нечасто; но мне в голову бы не пришло проехать мимо того места, где он живет, не завернув к нему; и это случается почти каждый год. Анна Кирилловна, жена его, образованная энергичная женщина, очень к нему подходит. Она создала образцовое училище, так называемое «коммерческое», для детей обоего пола, очень самостоятельно и хорошо вела его. Летом ездила за границу, изучая постановку школьного дела во Франции и Англии. Анна Кирилловна казалась мне в одно и то же время и настоящим человеком, и настоящей матерью. Это так редко.

Своих детей у них трое — три сына.

Мы с профессором не переписывались. С прошлого Рождества не видались. И вдруг вчера вечером неожиданно встретились здесь, на берегах Невы, в знакомом доме.

К пожилой графине Марье Игнатьевне я часто теперь захожу. Тихо там, полутемно, и кажется, что это паутина печали, нависшая по углам, затеняет свет.

Графиня вяжет что-то длинное, грубое, серое, склонив прибор к лампе, вяжет и бледная Нидочка с испуганными глазами — все на войну. Саша, сын единственный, радость, ушел на войну. Бросил университет — ушел. И все в гостиной графини полно Сашей, войной и печалью.

Гостей не бывает. Разве зайдет посидеть, кроме меня, о. Владимир, седой, добрый священник, что неподалеку живет, крестил Сашу и Нидочку и старого графа хоронил.

В этот вечер он тоже пришел. А другой гость — мой профессор!

Мы от неожиданности как-то особенно обрадовались друг другу. Выяснилось, что профессор приехал «по делу», без конца хлопотал, уезжал, сегодня только опять вернулся, благополучно окончив «дело», а домой — через два дня.

— Завтра бы непременно был у тебя, — сказал, тихо усмехаясь, пощипывая черную бородку. — А раньше никак не мог. Такое уж «дело».

— Да какое же?

Марья Игнатьевна вздохнула, не поднимая головы, и о. Владимир вздохнул, и Нидочка вздохнула.

О. Владимир сказал:

— Какие у нас теперь дела? Провожаем близких на великую войну, вот наши дела.

Я вдруг вспомнил. Смутно, однако слышал, что старший сын профессора, Костя, должен был держать какой-то экзамен на вольноопределяющегося... Были разговоры, но мельком, вскользь, давно, как о неважном. Я мало знал о детях профессора.

— Ах, Костя! Неужели Костю взяли? Ведь действительно ему теперь за двадцать...

— Что ты, милый, — ласково остановил меня профессор. — При чем Костя? Он уж полтора года казачьим офицером; а теперь пять месяцев на передовых позициях. Пока жив, здоров.

— Вот тебе на! Так неужели Волю?.. Да вздор, Воле пятнадцать лет...

— Шестнадцать, — поправил профессор. — Нет, Воля дома, занимается. Ваню я, младшего, устраивал. Ему тринадцать лет, оттого так и трудно было уладить. Уж я ко всякой протекции прибег. Пришлось самому в Варшаву везти. Правдами-неправдами приспособил его к знакомому одному офицеру. Удовольствия-то сколько!

Я слушал онемев. А Марья Игнатьевна стала даже улыбаться. Как будто ей легче было от того, что у профессора такое же горе, да еще тяжелее: два сына на войне, и даже тринадцать лет одному!

— Он — здоровый мальчик, большой, сильный! — продолжал профессор. — Сразу стал рваться. На Костю похож. Тот и до войны только о военной службе и мог думать.

Профессор говорил это со спокойной и тихой ясностью, как что-то совершенно естественное, давно обдуманное и понятное. А я, признаться, не опомнился. Надо было знать профессора и его жену, как я их знал; детей я, правда, не знал, но ведь это были их дети! И он сам повез ребенка... Что же Анна Кирилловна?

— Каково матери-то, — произнес о. Владимир, будто угадывая мои мысли. — Дитя молодое...

Профессор улыбнулся.

— Конечно. Но моя жена понимает, что есть непреложные законы жизни, недостаточно исследованные, навсегда, может быть, закрытые, но непобедимые, — законы истории и жизни.

Я заволновался.

— Постой, какие законы! Беззаконие, если хочешь. Чтобы не справиться с ребенком... Сам повез... Не понимаю.

— Да зачем же мне с ним справляться? У него было влекущее желание к определенному делу, так же как у Кости. К другим оба они совершенно не способны. Дело это сейчас очень нужное. Если Ваня слегка опоздал родиться — не его вина. Зато он очень развит физически, силен и смел.

— Великие, великие дела совершаются! — покачал головой о. Владимир.

— Позволь, — не унялся я. — Что значит «ни к чему другому не способен»? Учился, что ли, плохо? Это — твой сын? А средний, Воля?

— Воля — обыкновенный мальчик, хорошего ума и развития. А Костя и Ваня — подзаконные. Ты не понимаешь? Ну... не знаю, стоит ли об этом... Достаточно сказать, что из троих моих сыновей, в одних условиях и теми же людьми воспитанных, двое оказались к воспитанию невосприимчивыми, а средний шел обыкновенным путем. И Костя, и Ваня одинаково тупели от всякой книги, не интересовались ничем, кроме разве прикладных знаний. Типичные «последние ученики». Было бы глупой жестокостью ломать их. Это — закон природы, путь истории.

— Опять закон? Какие пути истории?

— Пути Господни неисповедимы, — покорно вставил о. Владимир.

А профессор неохотно сказал:

— Да, это — странный закон. Есть такие законы и пути, пожалуй, неисповедимые... И однако реальность их несомненна.

— Какой же закон, профессор? — бледно улыбнулась Марья Игнатьевна, подняв глаза от вязанья. — Я не совсем вас понимаю. Может быть, это слишком специально, и мы, непосвященные...

— О, вовсе нет! — вдруг оживился профессор. — Напротив, научно это почти еще необосновано. Вещь очень несложная: я вам дам ее в самом простом построении. Странный закон, о котором я говорю, это — закон приспособления человечества к исторической катастрофе, и, главное, соответственного приспособления гораздо раньше катастрофы, то есть как бы приготовленье к ней, совершенно природное, физическое. Природе известно будущее, неизвестное нам. Позвольте, я поясню: когда наступает война — вот сейчас например, — то оказывается, что главная масса народа, в возрасте именно 20—25 лет, состоит как раз из индивидуумов, наилучшим образом к этому делу приспособленных, на это дело годных и для него только и нужных. Германия — пример яркий, но спорный. Германию, при желании, можно так обернуть: германцы хотели войны и сами готовили ее в своих детях. Это конечно — поверхностный взгляд; я и не беру одну Германию, или даже одну эту войну; мы говорим о всем человечестве и обо всей истории. Да, сама история или кто-то, знающий ее будущее и пути народов, заготовляет в них, копит именно те силы, которые окажутся нужны; творит людей для будущей катастрофы...

— Постой, постой! — пытался я перебить, но профессор уже не слушал.

— Мои сыновья, Костя и Ваня, это — две капли того людского океана, который нужен был для сегодняшнего наводнения. Ваня опоздал немного родиться, но по качеству, по всему своему составу, он — именно эта океаническая капля; или сольется с другими, или даром высохнет. Так же и старший, Костя. Да оглянитесь вокруг себя, только внимательно: мало вы видите таких сейчас капель? Вспомните время перед войной, вспомните бесплодие, томленье, метанье молодых слоев Европы — и России, и России! И это — вне социальных разграничений, спуститесь куда угодно: вам незнакома разве надоевшая фраза: «хулиганство деревенской молодежи»? Искали причин в социальных условиях, а причина была одна, вечная, законная: готовилась великая борьба, но она еще не наступила, определенные силы не находили своего истинного приложения, не вошли в русло... И преобразились, едва вошли. Костя и Ваня — мои дети? Дети истории, дети времен ее прежде всего. Они родились не для меня, не для себя, а для той мировой борьбы, которая должна была неотвратимо наступить. Оба они, и большой Костя, и Ваня, опоздавший родиться, просияли, углубились, изменились, так счастливы были, те же слова повторяли: «Пойдем умирать за родину!» А средний, Воля, тихо смотрит, тихо говорит: «Мне жить придется после войны». Он в свое время родился, ни слишком рано, ни слишком поздно, родился для себя, для жизни после войны. Так оно есть... Таков странный закон человеческих судеб... И мне с ним бороться?

Он встал, взволнованный. Он не заметил, что Марья Игнатьевна давно опустила вязанье и смотрела на него непонимающими, но праведно-оскорбленными материнскими глазами. Испуганно, растерянно слушал о. Владимир.

— Нет... Нет... — заговорила Марья Игнатьевна, приподымаясь.

— Такого не может быть закона... для войны?.. Нет, нет...

Она положила вязанье и поспешно, закрыв лицо платком и путаясь в шлейфе черного платья, вышла из комнаты. За ней тотчас выбежала и Нидочка.

Профессор сразу смолк и удивленно посмотрел им вслед, а потом перевел глаза на нас с о. Владимиром.

О. Владимир покачал седой головой.

— Сколь вы неосторожно, — произнес он с сожалением. — Да. Ученых законов не знаю, а вижу, сколь дерзновенно ученые судят.

— Да что же я сказал такого, батюшка? — смешавшись, начал профессор. — Я просто изложил общие, многим известные, наблюдения.

— Дерзновенно это, весьма дерзновенные наблюдения. Материнское сердце по живом сыне болит, а вы — для того, мол, он и родился, так тому и быть. Разве мы судим, кто для чего рожден? Это — Божье дело, не наше.

Профессор молчал. И вид у него был, как у ребенка, который виноват, но не знает, в чем виноват.

Запахивая полу рясы, о. Владимир прибавил:

— Да уж ничего, пойду разговорю ее, графинюшку. Какие законы! Материнскому сердцу одно: пусть жив будет.

— Простите, батюшка, — сказал кротко профессор, — может быть, и не следовало этого говорить здесь. Я не знал. Мы с женой, с Анной Кирилловной, много об этом беседовали. И она — мать. Законы мировые она видит, только все называет законами Господними, непонятными, иногда страшными для нас, но благими.

О. Владимир пошел успокаивать Марью Игнатьевну, а мы с профессором — домой.

Но не хотелось домой. Долго еще бродили вместе по тихим, оснеженным улицам, и профессор мне рассказывал о странном законе мирового провиденья и приуготовленья. Долго еще говорили мы о тайне времени, о детски-жестоком человечестве и о непостижимой, суровой, но благой Божьей заботе — о земле.

Когда-нибудь я вернусь к этим разговорам, к профессору, к его детям, к странному, глубокому закону — к войне.

Когда-нибудь — не теперь.


[1915]

Примечания:
Голос жизни. 1915. № 4; альманах «В тылу» (с подзаголовком «Этюд»). Пг., 1915.
Источник: Гиппиус З. Н. Собрание сочинений. Т. 4. Лунные муравьи: Рассказы. Пьесы. — М.: Русская книга, 2001. — 528 с., 1 л. портр.