...для «отношения» надо иметь о предмете хоть какое-нибудь понятие. По совести, удосужилась ли интеллигенция приобрести понятие о религии?

Зинаида Гиппиус, «Гоголь и Белинский»

Зинаида Гиппиус. Рассказы, повести

Странничек

На дворе черный сентябрьский вечер. Что осенняя грязь на деревенской улице, что небо над нею — одна чернота, и, если б все перевернулось вверх дном, — глаз не заметил бы перемены. Тепло, тихо-претихо, верно, тучи низко. Дождя нет.

Из этой ровной черноты, в тот вечер, вынырнул странничек в камилавке, с мешком за спиной, и постучался в Спиридонову избу. Окна были заложены ставнями, но меж щелей светилось.

Постучал странничек, попросил, Спиридон к нему вышел, пустили.

Спиридонова изба просторная, белая, не новая — да теплая: печь недавно перекладывали. Спиридон — мужик малопьющий, справный, а семьи — всего он да жена, и та из дальнего села взята.

Странничек, войдя, помолился в угол на образа, потом поклонился на все четыре стороны.

— Ну, здравствуйте хозяин с хозяйкой. Благослови и спаси вас Господь, что приняли мя, странного, под кров свой на сию ночь.

— Ладно, расправляйся да садись к столу, — сказал Спиридон. — Вечерять будем. Хозяйка моя соберет. А потом и на покой. Чего огонь жечь. Мы еще нонче на току не совсем управились. Поспешать, не занепогодило бы. Ты, отец, откудова?

— Из монастыря я, голубчик. Недалече, из Всесвятского. А иду-то далече. Благословил меня отец игумен постранствовать.

— Так. Ну собирай поесть-то, Мавра. Слышишь, што ль?

Мавра до тех пор неподвижно сидела у стола, сбоку, под маленькой керосиновой лампой, и молчала. Ситцевый платок, углом надвинутый вперед, затенял ее лицо, но оно, когда Мавра встала, и на свету оказалось у нее все в тени, темное-темное, словно заржавленное.

Молча пошла к печке, завозилась, но тихо; и там — как во сне.

Спиридон, благообразный, русобородый молодой мужик, сел к столу, покрестившись, и вздохнул.

В избе было тепло и довольно светло, а между тем какая-то невеселая пустота, тоска висела по углам. И белые часы с розаном тикали невесело. Только странничек юрко возился на лавке со своим мешком, что-то пришептывая, с молитвенными словами, и шумно и деятельно вздыхая.

— Иди, странничек, похлебай кваску, — сказал Спиридон. — Не знаю, как величать-то тебя.

— Памфилий, смиренный Памфилий я, Спаси тебя Христос. Мне и кваску-то не надо бы, в воздержании да сохраню плоть свою. С устатку разве. В пути сущим разрешается...

— Иди уж, иди, отче, — равнодушно сказал Спиридон.

Мавра подала хлеб, чашку, ложки, отошла и села опять на прежнее место к уголку.

— Сама не будешь, что ль, есть-то? — спросил Спиридон.

Мавра ответила тихо, словно вздохнула:

— Не...

Спиридон, схлебнув раза два, посмотрел на странничка, на его точно щипанную или молью еденную головенку и бородку, молодое еще, но уже морщенное, сероватое лицо, — и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Да... Эко горе у нас... Хозяйка-то моя больно убивается. Очугунела инда вся.

— Беда в дому-то у вас? — спросил странничек. — Темны у хозяюшки очи, темны, вижу я. Что случилось-то? Чем Господь посетил?

— Да вот, дети не стоят у нас, — пояснил Спиридон. — В пятницу мальчонку к попу свезли. Четвертый это уж у нас. Ну да те, Господь с ими, ден по десяти, не боле, жили, — родился да помер, что с его? А этот, Васютка-то, по пятому году уж. Такой был утешный малец. И не знать с чего — завертело-завертело, мучился еще сколько... В больницу она его носила... Так и помер.

— Кабы не мучился-то, так ништо бы... уж ништо бы... — вдруг заговорила Мавра из своего угла неожиданно громким и точно треснутым голосом. — А мучился-то как... покою ему сколько ден не было. Возьму на руки, головка-то так и виснет, так и виснет. Плакать даже не плачет, а мне в глаза смотрит. Что, мол, тебе, Васюта? Чего тебе не дать ли, мол, ласковый? А он смотрит. А потом тихонечко так: «Молочка бы ты мне, мамка, — да не хоцца...» Молочка бы ему, вишь ты... да... да... не хоцца...

Мавра точно оборвалась и отвернулась.

Рассказывала она о Васютке, вероятно, не в первый раз, и, вероятно, теми же словами и так же кончала.

Странничек глубоко вздохнул, сделал опечаленное лицо и, перекрестившись, произнес:

— Упокой, Господи, душу новопреставленного младенца Василия. Его святая воля. Пути Господни неисповедимы. А ты, раба Божия Мавра, не ожесточай сердца своего. Со смирением и покорностью да приемлешь испытание. Велики грехи и беззакония наши, и нет кары, их достойной. Милосерд еще Господь Бог ко грехам нашим.

— Мальчишка-то больно утешный был, — сказал Спиридон задумчиво. — Остались мы, как были, бобылями. Она, вон, сказывают, и родить больше не будет. Повреждено у ней что-то в нутре. Так и скоротаем век. По крестьянству нам без детей тоже трудно. Да и малец уж очень хорош был.

Странничек даже подпрыгнул на лавке и весь заморщился.

— Крест ваш несите, по грехам вашим, — проговорил он радостно. — Вы что? Сказано: не любите мира, ни того, что в мире: похоть плоти... Еще сказано: взгляните на птиц небесных — не сеют, не собирают в житницы... А вы что? К образу мира сего прилепились, и наказует вас Господь за дела ваши.

— Мы что ж... — произнес Спиридон равнодушно. — Грешны мы, это точно... Одначе какие ж такие особенные наши грехи? И мы грамотные; слыхали, сказано: в поте лица зарабатывай хлеб твой...

— Да где сказано-то? — накинулся на него Памфилий. — Когда сказано-то это было? Небось тогда Господь-то наш Иисус Христос еще на землю не приходил. А пришел — и было сказано: взгляните на птиц небесных... А еще: аще кто не оставит отца и мать, и жену, и детей... Видишь ты. Сказано это: детей?

— Ну, может, и сказано... — с неудовольствием протянул Спиридон и устало зевнул. — Экий ты ярый, отче, погляжу я на тебя. Стелись да ложись, время позднее. Я что? Я только говорю: жалко. Это и слов нет, жалко. Да и хозяйка моя больно убивается.

Он встал и, зевая и вздыхая, стал молиться, потом сложил пояс и полез на печь.

Памфилий не успокаивался.

— То-то убивается. Многомилостив и долготерпелив еще Господь ко грехам вашим. Почто возлюбили мир сей и то, что в мире? Вот, поглядите на меня: весь я тут, многогрешный. Не сею, ни в житницы не собираю, дни свои в молитве провождаю, либо в странствии, несть у меня ни жены, ни детей, ни других каких прочих мирских прилеплений, а все мне люди — братья, всяк хорош, всяк накормит. Помрет кто — Божья воля; мое дело о душе его помолиться, вот и ладно. Вот и легко мне. По путям Господним иду. А вы плотию в плоть вросли.

— Да буде тебе, — сонным голосом сказал Спиридон с печи. — Мавра, чего посуду не сбираешь? Огонь тушить время.

Памфилий отошел к лавке и стал утряхать мешок, собираясь ложиться. Говорил уже как бы про себя, невнятно, но со вздохами и тою же укоризною.

Когда Мавра подошла к столу за посудой, он обратился к ней:

— Так-то, молодушка. Молись да кайся, авось Господь-то и не взыщет.

Мавра остановилась и глянула на него из-под платка. Она уж второй раз на него так посмотрела.

— Чего Ему, Богу-то, с меня еще взыскать? — сказала она. — Да что я? Мое-то мученье что. А Васютка-то чего мучился?

— За твои же грехи, — ответил странничек.

Она не вслушалась.

— Кабы враз-то помер, — продолжала она тем же скрипучим, треснутым голосом. — А то не враз помер. Головка так и виснет, так и виснет. Мамка, говорит, молочка бы мне? Молочка бы, вишь, — да не хоцца...

Она опустилась на лавку у неприбранного стола и замолкла.

— Грехи твои, говорю, это, — убедительно повторил странничек. — За твои грехи мучился. Не замолишь — и на том свете младенчику спокою не будет. Все так-то будет мучиться.

Мавра очнулась и опять поглядела на странничка.

— Это за мои-то грехи?

— За твои. И теперь скорбию своею пуще грешишь. Бо сказано: не любите мира, не любите...

Странничек говорил, уже совсем почти умостив мешок к углу и собираясь, совершив молитву, окончательно улечься. Но не успел он кончить своего: «Не любите мира, не любите того, что в мире», как Мавра точно сорвалась с места и вплотную подскочила к лавке:

— Вон иди, вот что... — сказала она. — Вон из избы, сомуститель!

Странник опешил.

— Да что ты, баба, — взбесилась?

— Вон, говорю, — повторила Мавра. — Ох, и без тебя свету в глазах нет. А ты ровно проклятый, со грехами со своими. Иди сейчас!

Она была баба сильная, рослая, и лицо у нее было такое страшное, темное, словно заржавленное. Худенький странничек испугался.

— Да что это, Господи Иисусе, Мать Пресвятая Богородица! Что ты? Очнись ты, баба! Дай я молитву сотворю...

— Вон, говорю тебе, — завизжала Мавра. — О мучениях твои молитвы все, не надо твоих молитв! Вон сейчас, пока руками тебя не разорвала...

Она уже оттеснила его к двери и тащила за ним мешок, чтобы выбросить. Странничек растерянно и плаксиво закричал:

— Что ж это? Хозяин, а хозяин? Слышь, баба твоя взбесилась, ночью странного из дому гонит... Хозяин!

Спиридон проснулся и завозился на печи.

— Гонит? Ну ее, плюнь. Не в себе она. Плюнь, говорю. В сенях ляжь, там тепло. Ничего.

— Да что ж это? За что это? Будь ты, баба, прок...

Мавра вытолкнула его в сени, выбросила с грохотом его мешок, захлопнула и заложила дверь.

Спиридон опять завозился.

— Чего ты, дурища? И впрямь оглашенная. Чего ты странного из избы выгнала? Эй, баба, страху на тебя нет... Подожди, дай срок.

Мавра стояла посреди избы и тяжело дышала. Наконец выговорила:

— Силушки не хватило... Проклятый он, Спиридон Тимофеич... Васюту моего, говорит... На том свете, говорит, за грехи... Не любите, мол, говорит... Что ж это? Здесь-то мало мучился? Хоть бы враз-то помер... Сам знаешь, помер-то не враз. Головка-то виснет... Мамка, мол, молочка бы мне... да не хоцца...

Мавра, как ударенная, упала на лавку и не то зарыдала, не то завыла, без слез, что-то приговаривая и приникая к столу сухим лицом.

Спиридон на печке возился, вздыхая, но молчал.

 

1903
Примечания:
Печатается по изд.: Гиппиус З. Н. Черное по белому. Пятая книга рассказов. СПб.: изд. М. В. Пирожкова, 1908.
Странничек. Новый путь. 1904. № 3.
Источник: Гиппиус З. Н. Собрание сочинений. Т. 3. Алый меч: Повести. Рассказы. Стихотворения. — М.: Русская книга, 2001. — 576 с., 1 л. портр.