Помню, в детстве, в бабушкином сундуке, долгое время я видел распоротый салоп, точно такой. Только от него, и из сундука, особенно сладко и пронзительно пахло. Я называл этот запах столетним. И мне казалось, что от платья Адели не может так не пахнуть.

Зинаида Гиппиус, «Вне времени. Старый этюд»

Зинаида Гиппиус. Рассказы, повести

Приказчик

I


Вадим совсем юноша по летам, но уже давно самостоятельный человек.

Ни отца, ни матери у него нет, родственников он не признает, от опекуна освободился, — да тот ему и не мешал. Вадим любит только Анну Марковну, старую приятельницу и родственницу своей покойной матери.

Родовая усадьба в аренде у Анны Марковны, а рядом еще крошечная дачка Вадима. Дачку эту он не отдает, живет в ней сам, один, иногда зимой приезжает.

Но тогда в дачке холодно, и Вадим поселяется у Анны Марковны.

Для старухи — Вадим совершенство. Она не балует его, не ухаживает за ним, не закармливает его; она только слушает его, ничего не требуя, и считает верхом ума и правды все, что он думает, все, что он делает. Она гордится и счастлива, когда он приезжает в Гусиное Поле.

Этой весной Вадим приехал рано, еще снег лежал. Потом весна стала дружная, пошло тепло и грозы. Домик Анны Марковны зарос черемухой и сиренью, едва видно с балкона село в лощине, а Вадимовой дачки и совсем не видать, хотя она ближе, чуть не в саду, сейчас за речкой.

— Ночью опять грозы бы не было, парит, да и ноги что-то ноют, — говорит Анна Марковна, усаживаясь вечером чай пить не на балконе, по случаю сырости, а в низенькой, теплой столовой.

Евфросинья Степановна разливает чай. Не то экономка, не то компаньонка, вдовая дьяконица, испокон веку живущая при Анне Марковне. Черная вязаная косынка на голове и ужатые губы. К Вадиму тоже чувствует благоговение, но убеждений она совсем других, чем Анна Марковна.

Вадим пришел к чаю. Вчера был и сегодня пришел. Случается, не заглядывает по неделям. Днем на село ходит, где у него издавна много приятелей, а вечером у себя занимается. Дачка полна книг.

Самоварный пар бьет в лампу и заволакивает ее, точно солнце тает за облаком.

— Вприкуску вам, Вадим Иванович? Разлюбили с сахаром?

У Вадима усталый, но бодрый вид. Он уже загорел. Анна Марковна считает его красивым и мужественным, но на самом деле это худенький студент с довольно обыкновенным лицом. Белокурые, нежные брови и самодовольный рот.

Анна Марковна слушает, Вадим говорит. Он любит говорить. В нем есть остроумие, он слушает себя; рассуждает и рассказывает, не торопясь, не увлекаясь. Анна Марковна иногда дает реплики. Дьяконица одобрительно качает головой.

Через столовую, шурша юбками и покачиваясь на бедрах, босая, проходит иногда Клеопатра.

Дьяконица позвала ее.

— Клепа, снимай со стола.

Ловкая, кокетливая девка схватила самовар, унесла; потом вернулась и стала быстро убирать чашки, не гремя посудой. И все уходила, и все приходила, молча, с полуопущенными смешливыми глазами.

Вадим чуть повел на нее взор.

С грозой или без грозы — такие вечера повторялись, были похожи один на другой, как две капли воды. Разговаривал Вадим, слушала Анна Марковна, проходила молча Клеопатра. Молча глядел на нее Вадим. Он знал ее давно. Это была девка их же села, взятая к Анне Марковне на лето.

Вадим знал всех девушек из Гусиного Поля. По осеням случалось ему и на посиделках бывать.


II


Место низкое, болотистое, — и все оно парное после жаркой грозы.

Вадим идет по размытой дороге. Смеркается. На высокие сапоги липнет грязь. Вадим одет в рубаху и поддевку, только фуражка студенческая.

От придорожного молодняка пахнет остро, пронзительно. Не поймешь — жизнью или смертью. Прелым листом ли, размокшим, разлагающимся, — или новой травой. На пустырях колдобины, полные серой воды, круглые, как котлы, и курятся паром. Точно ведьмы варят себе холодные щи из болотной капусты.

«Завтра до полден пойду к Ефрему Иванову, — думает Вадим. — Делать так делать, тянуть нечего».

Вадим накануне серьезного решения. Он его обдумывает не первый год, но нынче все как-то сразу так сложилось, что медлить нечего. Все ясно. Было решение умственное, а теперь вдруг захотелось его исполнить, просто захотелось. И Вадим радуется.

Миновал село, поднял в свой домик. Сквозь кусты видно, что у Анны Марковны уже огонек.

В столовой нынче Вадим молчалив. Анна Марковна удивляется.

У Анны Марковны нет никакого материнства к Вадиму: она старая дева, и будь ей не шестьдесят четыре, а хоть сорок лет, ее благоговение непременно было бы влюбленностью. Теперь же Вадим для нее просто светлая звездочка, гений и оракул.

— Вадичка, а не почитаешь ли нам нынче чего-нибудь, а? Из новых, что ли?

Но Вадим не хочет. Он задумчив. Со стола убрали, пора уходить, но он еще не уходит.

— Как ты опять поправился, загорел. В Петербурге совсем жизнь не по тебе.

— Да-а... — рассеянно протянул Вадим, не слушая. И вдруг прибавил:

— Вы же знаете, Анна Марковна, мои мысли. Я — не интеллигент и не барин. Вернее — я хочу быть тем, чем сейчас должен стать интеллигент. Я хочу войти наконец в жизнь, в русскую жизнь, органически.

Анна Марковна уже много раз слышала это. Но сейчас тон у Вадима был серьезный, взволнованный. И она повернулась в кресле, ждала. Дьяконица равнодушно щелкала спицами.

— Органически, понимаете? — продолжал Вадим. — Вне народа в России нет жизни. Но мне противно интеллигентское народничество, это сентиментальное старое хождение в народ с каким-то поучениями и наблюдениями. Противно мне также и толстовское помещичье опрощение. Все это не то. Я хочу найти связь интересов, понимаете? А для этого нужна органическая связь; она есть, есть, ее вскрыть надо!

Вадим даже поднялся с места. Анна Марковна глядела на него с восхищением.

— Это долгий и нелегкий путь, — сказал Вадим, опять садясь и успокаиваясь. — Но первые шаги ясны. Университет я пока оставлю, имение не продам еще, но женюсь и поселюсь на селе.

— Женишься?

— Да, на крестьянской девке. Приму тот быт, который есть, приму в себя, понимаете, чтобы изнутри, если надо, расширять его рамки, чтобы войти, а не подойти со стороны, чтобы...

Анна Марковна всплеснула руками.

— Вадичка! Дорогой! Ах, как хорошо! Ах, как я тебя понимаю!

Но дьяконица была другого мнения. Она по-просту огорчилась.

— Я, конечно, многого не понимаю, Вадим Иванович, а только это обидно. На какой это девке жениться? В таких цветущих годах — на крестьянской девке! И что это у вас за пристрастие, чтобы мужиком делаться? Навидались, кажется, наших мужиков. Они и сами-то себе в тягость, и сами-то в город глядят, а тут неволя, подумаешь! Жалость это одна!

Анна Марковна рассердилась.

— Не понимаешь, так и молчи! Это идея, а ты с глупыми соображениями. Мещанство какое!

— Быть может, идея и неверна, — скромно сказал Вадим, — но мне-то она кажется верной, и потому я от нее отступить не могу.

Но дьяконица не унялась.

— И какая такая вам девка понравилась? Они все рады хвостами перед барином вертеть. Избалованный народишка. Ну и понравилась, да где же это видано — жениться?

Обыкновенно Вадим на дьяконицу обращал очень малое, добродушное внимание. А потому сама Ефросинья Степановна изумилась его внезапной злобе.

— Что вы городите? — крикнул он. — Разве я говорил вам, что мне кто-нибудь понравился? Я о принципе говорил, а вы черт знает куда метнули. Но, конечно, я не теоретически женюсь и жену свою буду любить, буду, буду!

— Вадечка, успокойся! — молила Анна Марковна. — Тебя вполне понимают. Бог да благословит твой путь! А стоит ли обращать внимание на Фросю? Она человек необразованный.

Дьяконица дрожащими руками складывала вязанье и шмыгала носом, готовая заплакать.

— Конечно, что ж, я и не говорю, я человек простой, а только, Вадим Иванович, так я вас уважала, так уважала, и вдруг вы...

Вадим уже успокоился, встал, махнул рукой и надел фуражку.

Дьяконица тоже замолкла.

— Кто там? Клепа! Клепка! Дверь за барином замкни, — крикнула Анна Марковна.

Откуда-то вынырнувшая Клеопатра живо, шлепая босыми ногами и виляя бедрами, кинулась в сени за Вадимом. Он был уже далеко.


III


На селе имелась, в новой пристройке, лавка. Лавочник Ефрем Иванов считался мужиком богатым и крепким, но богатством не кичился, тем более что и вообще Гусиное Поле — село не бедное. Говорили, конечно, что он мужик жадный, одного работника и того не весь год держит, — ну, да про кого не говорят?

В избе у него Мавра, жена, баба еще не старая, худая и тихая, да сноха молодая с ребеночком: сын в Питере приказчиком в чайном магазине, ловко пошел, рублей до шестидесяти получает. А приедет — так посмотреть любо: пиджак новый, шляпа... Старик тужит, что рано женил его. Баба-то ему не под стать. Ну, да авось справится, — к себе ее выпишет, обломает.

Дочь Клеопатру (этакое имя поп дал!) давно уже Ефрем замуж метит, да больно разборчива. А бойка; пора замуж от греха. За Петрушку Лаптева выдать бы ее; парень ловкий, не хуже сына Ильи. Артельщиком был, важно домой привез, а теперь, гляди, еще лучше место у него на примете. Клепка бы ему как раз, да что-то он не очень. Пожалуй, петербургскую выищет.

В тесной лавке темновато, пахнет кожей, ситцем каленым, леденцами, бубликами, мокрым полом и веревками. На дворе сыро, дождичек накрапывает.

— А-а, наше вам! — подавая через прилавок руку Вадиму, сказал Ефрем Иванов. — Как живете-можете? Давненько чайком вас хозяйка моя не паивала! Сейчас она у меня живо самоварчик наставит. А вам из товару нашего чего не занадобилось ли?

— Да нет... Я, Ефрем Иванов, к тебе по делу. Словечка на два.

Вадим говорил всем знакомым мужикам «ты», а они ему «вы». Размышляя, он решал, что это неправильно, но привычка была сильна и у них, и у него; ничего нельзя было поделать.

Вадим волновался и злился на себя, что волнуется. Ему казалось, что он уже сделал что-то не так; что надо было как-то иначе приняться; но поздно останавливаться.

Впрочем, он скоро успокоился, усевшись на единственный соломенный стул в этой лавке, такой привычной, и глядя в бородатое лицо Ефрема, такое знакомое.

— Что ж, пожалуйте, — говорил Ефрем. — Чем служить могу, — прибавил он тонко. — А то лучше в избу все же зашли бы.

— Нет, уж потом. Вот что, Ефрем. Я с тобой без долгих околичностей говорит буду. Мы не первый год знакомы.

— Да уж, слава тебе, Господи! Еще вот каким вас видали! Чего уж еще. Кажется, люди знакомые.

— Ну, так вот. Ты меня знаешь, я здешний. Потому и буду говорить прямо. Я, Ефрем, думаю в Петербурге пока не жить, а переселюсь сюда совсем. И хочу я жениться. Пришел к тебе просить, не выдашь ли за меня Клеопатру?

Ефрем считал, что умный человек не должен ничему удивляться. А потому спросил только, прищуриваясь:

— То есть это как?

— Что как? Я хочу на твоей дочери жениться, на Клеопатре. Буду жить с ней здесь.

— На даче? Али в доме?

— Да нет, на селе. Это все можно потом обстоятельно решить, вместе обдумаем, — прибавил он чуть-чуть нетерпеливо. — Если ты согласен, тогда и поговорим.

Ефрем помолчал.

— То есть Клепку вы за себя хотите взять?

— Ну, да, Господи! Об этом и речь. Ты говори, согласен или нет.

Но Ефрем молчал. Ему нужно было время для соображения.

— Мы ведь с тобой, Ефрем, не раз по душам разговаривали, — продолжал Вадим. — Я от тебя не скрывал, что я деревню люблю, что эта петербургская жизнь не по мне, да и мало того, люди тамошние все... оторванные какие-то, не настоящие, слабые, беспомощные... Ты вот многое понимаешь такое, чего они никогда не поймут. И я не хочу быть таким, как они.

Ефрем хмыкнул и, еще помолчав, произнес:

— Так-с... Каждый ищет, где лучше. Из своего состояния, значит, вон.

— Да нет, Ефрем! Я вовсе не хочу ни от чего своего отказываться. Если я на селе, с вами, буду жить, так это еще ничего не значит. Я войду в вашу жизнь, в ваши интересы; но такой, как я есть — я верю, — на что-нибудь вам буду годен. А когда я женюсь на простой деревенской девушке...

— Да что же вам на мужичке-то, ничего не видя, жениться? Да и молоды вы, гляди...

— Молод?.. Мне двадцать второй год. А ты когда Илью женил? В девятнадцать небось? Я не хуже любого парня деревенского, здесь же рос. Клеопатра девушка славная, работящая и со смыслом. И ее я не первый год вижу...

Неожиданная мысль вдруг сдвинула брови Ефрема.

— Что ежели вам Клепка понравилась, — сказал он грубо, — так это все ее хвосты-верты. Да кабы знатье, что она на барском дворе этакими делами занимается... Да я ее! Я ее, можно сказать...

— Что ты, Ефрем, Ефрем! — в ужасе закричал студент. — Ты меня не понял, должно быть! Я с Клепой наедине двух слов не сказал! Она и не знает ничего. Видались мы на людях, ну шутил я с девушками, смеялся... Говорю тебе, она и не знает, что сватаюсь! Да что, в самом деле, если ты не хочешь, так и не надо. Я на другой девушке женюсь, мне все равно. Не одна тут твоя! — прибавил он с сердцем.

Но в ту же минуту почувствовал, что лжет, что ему не все равно, что на другой девушке ему не хочется жениться. Надо бы, чтобы было все равно, так же хотелось бы и на другой, — и однако ему не хотелось.

Ефрем Иванов успокоился.

— Так-с, — сказал он в раздумье.

— Мы же с тобой по-людски разговариваем, — продолжал Вадим. — Если тебе неясны еще мои планы, то с доверием ко мне ты отнестись во всяком случае можешь. Я к тебе не приноравливаюсь, говорю просто, и ты меня знаешь. Ведь выдал бы Клепу за другого парня. Ты и то знаешь, что я не нищий какой-нибудь, — сказал он вдруг с усилием и покраснел. — Усадьба — моя, на аренде она у Анны Марковны, ну и дача... Да и кроме того...

Он остановился, перевел дух и продолжал:

— А ты говоришь со мной, точно я из Америки приехал. Точно Бог знает какая пропасть между нами. Я вхожу в твое положение, но и ты в мое входи.

Лицо Ефрема сделалось вдруг добродушным и как-то особенно непроницаемым. Новые соображения у него явились. Если до сих пор Ефрем и старался войти в «положение» студента, то теперь-то он уже решительно обратился к своему собственному.

— Что ж, — сказал он наконец. — Дело такое... Обдумать его надо. Ежели вам желательно... Со старухой мы это обдумаем. Эх, Ильи-то вот нету! Клепа — она ничего, она девка добрая, и бойкая, пожалуй, иным питерским не уступит. Оно, конечно, у вас свои соображения, у нас свои. Однако, мы понять это можем. Вы барин наш известный, худого сказать нельзя... Это конечно...

Ефрем долго еще говорил все в том же роде, ничего не говоря в сущности; Вадим долго слушал. Наконец потерял терпение.

— Так, значит, ты мне не отказываешь? Подумать хочешь? Я за ответом приду. А ты с Клепой поговори, как она... Может, еще не захочет? Или я сам поговорю...

— Нет, что ж, — тянул Ефрем Иванов, провожая Вадима на крыльцо. — Я ей нынче же поговорю. Да она что? Разве она из отцовской воли выйдет? А я с ей поговорю. Барин наш, свой...


IV


Мавра, глупая баба, приняла известие без всяких лишних изумлений и долгих соображений. Сразу попала куда нужно.

— Чего ж еще? Слава тебе, Господи. Ишь ты, на! Барыней будет. Он мальчик молодой, скромный, родителей его еще знавали. Усадьба-то на аренде. Да, гляди, деньги еще у его от родителей. Как есть барыня будет. Рада небось.

Клеопатра, действительно, ничего не знала и осталась стоять столбом, когда мать, вечером, с первого слова объявила ей, что «барин молодой за тебя, дуру, сватается».

Ефрем нахмурился и оборвал жену.

— Погоди, ты. Это надо все обстоятельно.

И рассказал обстоятельно. Сноха молча, не без зависти поглядывала на Клеопатру, раскачивая зыбку. Дело было позднее, зажгли уж лампочку на стене. Собирали к ужину. Клеопатру вызвал отец из дома нарочно, и она прибежала, как была, простоволосая.

— Рассудил я, значит, что дело это ничего, — закончил Ефрем. — Барин простой, ну да ведь молод. А нам он известен. Дело ничего.

Клеопатра шмыгнула носом и засмеялась, показывая белые, плотные зубы. Она была красивая, статная и смешливая.

— Чего ты? — строго сказал отец.

— Да чего? Даром только все. Ишь выдумают тоже!

Ефрем полагал, что растабарывать долго с детьми не отцовское дело. Так цыкнул, что Клеопатра бросила смеяться и зарюмила.

— Мне думалось... они балуются... — всхлипывала она. — Со всеми девушками летось шутили... А они вон что...

Путем, однако, ничего не смогла объяснить. Только хныкала, пока отец не отправил назад, в дом. Пусть одумается.

— До свадьбы-то не свертел бы он ее, — сказала Мавра опасливо. — Взять бы ее оттеда пока что.

Клеопатра между тем шла прямиком от села, по овражине. Стемнело совсем. У самого забора усадьбы ей встретился Вадим, точно ждал ее.

— Клепа, это ты. Послушай, Клепа...

— Ну, чего вам? — сказала Клеопатра грубо, хотя не без кокетства. — Чего не видали.

— Клепа, я замуж тебя взять хочу. Тебе отец говорил?

Она фыркнула в руку и молчала.

— Что ж, пойдешь за меня? А? Я раньше отцу сказал, чтобы ты не подумала чего... Решить-то давно решил... Я тебе не противен, Клепа, а? Помнишь, той осенью, у Матрены на посиделках, ты изо всех девушек...

— Да будет вам, что ли! — прервала его Клеопатра и фыркнула опять.

— Так идешь за меня? Я ведь, Клепа, не как-нибудь, я из Петербурга уеду, мы с тобой здесь же станем жить. Ты на меня не смотри как на барина, вовсе я не барин, я такой же, как ты...

Клепа уже не смеялась.

— Что я мужичка серая, так и вы мужиком? Да мало их, что ли, мужиков-то? — заговорила она, сама не зная что. И вдруг захныкала:

— Что это, право... Я думала, они так балуются, а они вон что! Где это видано! Да лучше я сто раз за Петрушку Лаптева пойду. Коли батюшка приневоливать замуж станет, так тому и быть. От его вон не отвяжешься... А он в Питере артельщиком...

Вадим схватил ее за руку.

— Петрушку Лаптева? Ты Петрушку Лаптева любишь?

— Да ну вас, — люблю! Замуж, говорю, пойду, вот что.

И прибавила, жеманясь, опять кокетливо:

— Любить-то я вас люблю.

Вадим растерянно остановился.

— Любишь? Кого любишь?

— Да вас! Чего вам! И чего там «люблю, люблю»! Приставайте к другим, а от нашего огорода — отбавляйте хода!

— Клепа, — сказал Вадим серьезно, взял ее за руки и остановил. — Так нельзя. Я тебя серьезно спрашиваю: идешь за меня замуж или нет?

Опять он чувствовал, что делает что-то не так, не то и опять не мог остановиться.

— Я тебя честно спрашиваю... — бормотал он. — А ты честно и отвечай...

Клеопатра с силой вырвалась и убежала, шурша босыми ногами. В темноте Вадим не видел ее лица и не мог понять, плачет она или хохочет.


V


На селе как-то необыкновенно быстро узналось, что молодой барин с дачи задумал сделаться мужиком, жениться и сватает Ефремову Клепку.

Дело повернулось неожиданно и совсем не к удовольствию Клеопатры и Ефрема.

Девки над Клеопатрой смеялись.

— Ишь, он тебя выбрал, что ты изо всех самая серая мужичка. Ему с тобой ловчее мужиком-то сделаться. Небось, в Питер тебя не везет.

Попадья решила, что просто Клепка захороводила студента, сбила его с пути и что батюшка должен вмешаться.

— Ты с Ефремом поговори, — долбила она о. Макарию. — Не иначе, как тут он тоже... Жох... Что ж это за несправедливость? Молоденький студент, с деньгами, и вдруг на наших глазах обвели...

Робкий о. Макарий отказывался.

— Ну их. Не наше дело. Мало ли у студентов фантазий... бывало это. Он же все с мужиками. Пускай. Что впутываться?

Сказал, однако, мельком Ефрему, после обедни:

— Слышно, дочку выдаешь за нашего барчука?

Ефрем нахмурился:

— Рты-то бабам позашить бы. Раньше времени стрекочут, ничего не видя. Еще дело ли по нашему положению за барина выдавать?

— То-то и я думаю, — подхватил батюшка. — И слыхать, он в мужики хочет записаться. Не дело, не дело. Уж сказано, кто в каком звании призван...

— Не хватило, видно, мужиков-то, — вмешался презрительно молодой дьячок.

Ефрем еще более нахмурился, мрачно промолчал и ушел.

Он не дал еще никакого ответа Вадиму. И стал что-то крепко задумываться.

Анна Марковна через дьяконицу с трепетным сочувствием следила за историей, но к Вадиму приступиться не смела. Раз только сказала робко:

— Вадичка, я прямо негодую, такое всеобщее непонимание. Я уверена, это Ефрем! Брось ты Клеопатру, мало ли прекрасных девушек! Вот Танюшка Захарова — прекрасная! И сирота. А за тебя всякая пойдет!

Вадим посмотрел сумрачно и ничего не сказал. Хуже всего было то, что он не знал что сказать. Простая и ясная «идея» его вдруг, только что он к ней приступил, запуталась и затуманилась. Это было тяжело. Он уже не понимал, нужно ли ему жениться на крестьянской девушке и хочется ему во что бы то ни стало добыть красивую, статную, босоногую Клеопатру со смешливыми глазами.

Вадим был девственник. Это тоже входило в идею. Он хотел и начать жить там, где надо было жить, не уступая ни в чем здоровому деревенскому парню, который женится в 19 лет. А это что? Притаскивать из города свои разочарования. Нет, Вадим не такой. Недаром он столько думал один, недаром «там» все ему казались чужими.

Но Клепа! Отчего вдруг самая «идея» его как-то от него отдалилась, затерлась, и он думает о Клепе? И при чем тут Петрушка Лаптев? Самый противный из здешних парней. Гармонист, прибаутчик, при галстуке, — прожженный, очевидно. Цивилизация тоже. Что называется — тип.

Вадим молчал, молчала Анна Марковна. Клеопатра уже не проходила через комнату. Сегодня отец потребовал ее домой, и она не вернулась.

«Поругались, должно быть, — думает ядовито дьяконица, считая петли. — Эко дело затеяно, Господи! Ну уж, что там ни говори, — не иначе как оплела его эта девка. Господи, батюшка! Вчуже жалко!»


VI


Второй Спас — в Гусином Поле престол. Не очень это ловко, потому что пора такая, самая рабочая, однако ничего, привыкли; успевают и приготовиться, и погулять.

Вадим на село давно не ходил. Да и к Анне Марковне что-то не заглядывал. С утра отправляется далеко, иной раз верст за двадцать; в Даниловской пустыни был, в Заполье. Приходит вечером прямо к себе в дачку, пообедает, что из дома прислано, да и спать, хоть не спится.

Ушел с утра и в самый праздник. Хотел попозже вернуться, да не рассчитал. Солнышко еще не село, а он уже подходил к своей дачке, обогнув верхом село.

День был желтый, сухо-туманный, предосенний, дымком тянуло, и длинные золотые облака стояли над круглым закатным солнцем. Издали уж видно было, что село — праздничное. Пятна бабьих платков горели кучами, что-то все двигалось, шумело, острые ребячьи голоса кололи воздух. Песен еще не было слышно.

За поворотом Вадим увидел, что кто-то сидит у него на крылечке. Стало скучно и неприятно. Уж не гость ли какой из города?

Увидав Вадима, гость сошел с крылечка и пошел навстречу.

— Здрасте! Мое почтение! А я давно вас дожидаюсь. Прогуливались?

— Ах, да это ты, Илья Ефремов? — изумленно и весело сказал Вадим. — Когда ты приехал? Я тебя было не узнал...

Илья потряс Вадима за руку, самодовольно улыбнулся.

— Еще вчера прибыл. На самое короткое время. Нельзя же. Праздник. Родители это ценят. Надо уж.

После первой минуты удовольствия Вадиму стало не по себе. Зачем это Илья приехал? Вадим не видал его давно. Мальчишкой помнит, — раков летом вместе ловили; потом парнем взрослым. И после женитьбы видались, пока Илья в город не уехал.

Илья старше Вадима года на два. Коренастый, бородка подстрижена, в галстуке толстая булавка, пиджачок коротенький и соломенная шляпа. Глаза умные, хитрые, на Ефремовы похожи, только живее.

— Садись, Илья, гостем будешь. А не то в комнату пройдем.

Прошли в комнату. Илья с любопытством оглядывал бревенчатые стены и полки с книгами.

— Угощать-то мне тебя нечем, — сказал Вадим.

— Покорно благодарим. Уж на селе угощались, угощались... Даже неудовольствие в желудке. А я смотрю — книг-то у вас — страх! Все университетские?

— Нет, разные... — неохотно проговорил Вадим. Скука его усилилась. Ясно, что Илья пришел недаром. И Вадиму захотелось кончить это, напролом пойти.

— Илья, тебе отец говорил, что я к твоей сестре сватался? Ты что скажешь?

Илья не ожидал такого быстрого подхода к делу. Однако не сморгнул.

— Как же-с... Говорили-с... Я, собственно, Вадим Иванович, по этому самому поводу и решился... Как мы с вами не малое число годов вместе встречались...

Вадим поморщился.

— Я тебя давно не видал.

— Нельзя-с... Служба... Место такое... А я в прошлом годе на Святках родителей навещал.

— Да. Ну, так что же тебе Ефрем говорил?

— Так вот-с, папаша мне объяснили, как могли, ваши соображения... Конечно, человек старого более или менее закала... Вполне понять многих личных проектов не могут, особенно если без размышлений. Я же, как вам знакомый и ко многому привыкший, я, так сказать, уловил ваши побуждения... Но оправдать их не могу, — закончил он неожиданно.

Вадим посмотрел на него дико.

— Чего оправдать не можешь? Ты говори прямо.

— Я совершенно прямо разговариваю. Мы ваше предложение, Вадим Иванович, сообща обдумали, Клепу допытали, и рассудил папаша, что это дело неподходящее.

Вадим молчал.

— По старым понятиям, с первого-то виду, оно, конечно, лестно, — продолжал Илья, поблескивая умными глазами. — Простая девка за барина, барин молодой, с деньгами... Оно как будто в глаза кидается. А на деле-то и не выходит. Клепа — девка умная, сразу смекнула. Чего там барыня! А быть ей, при вашем настроении к мужицкой жизни, мужичкой серой при барине на веки веков. Я вот из мужиков; в баре не лезу, а из мужицкого звания, однако, подняться желаю. И Клепино такое же рассуждение. А муж-то, барин, свое место покинувший, — уж он ее поверх не пустит. Уж он ее глубже заколачивать станет, чтобы свой каприз исполнить и через нее больше на мужика походить.

— Что ты болтаешь, Илья? Как тебе не стыдно? Ведь выйдет же Клеопатра за вашего деревенского парня. От своей жизни не уйдет же.

— Был у нас разговор... Уж покончили небось дело. Как стали Клеопатру струнить — она и говорит: лучше я за Петьку Лаптева пойду. Ну туда-сюда, оказывается — действительно. Давно уж он присматривался, не решался, да и она все не того, а как прослышал, — так живым манером, шатаюсь, говорит. Поедет теперь в город для окончательного определения, а после Покрова и свадьба.

— Ты бы... так и говорил сначала, — произнес Вадим. — Я... и другую найду.

Помолчал и прибавил постыдно, чуть не со слезами в голосе:

— Что ж этот Петька богат, что ли, подумаешь?

— Мы не жадничаем до денег, — сказал Илья просто и вразумительно. — Оно, конечно, у вас капитал, усадьба, для папаши, на первый взгляд, лестно было... А только, ей-Богу, не рука. Что другую найти — вы всегда найдете, без соображений кинутся, ну однако, Вадим Иванович, путного не выйдет. Ее жизнь несчастной сделаете и себе свою дорогу перебьете занапрасно.

— Обо мне уж не заботься, пожалуйста!

— Да вы не сердитесь, Вадим Иванович. Все вы понять не хотите, требуете, чтобы по-вашему понимали, а мы тоже со своим умом. У меня вашего образования нет, однако, и мы грамоте, слава Богу, знаем, и в городе мал мала понаслушались, понавидались, соображать можем. Господа от городов поустали, их на щи тянет, им бы чтоб изо всякого города деревня сделалась бы, а мы-то, серый-то народ, — нам наша серость, да грязь, — уж вот где сидит! Вам бы все по-вашему, ан нет! не старые времена! И мы тоже по-своему хотим. Кто с понятием, — тот и царапается понемножку. Земля-то, она дело хорошее, да ведь земля всех носит да не всех кормит, Вадим Иванович! И что ж на ней толкаться даром-то? Вот Петька, кабы сидел — голодал бы, а нынче он матери какое на платье привез! Теперь ежели Клепа за него замуж выйдет — он справится, в Питер ее возьмет, приучит там, покажет, как люди живут, а не то что наши бабы-дуры век поясницу гнут да от мужа вожжу видят. С Петькой-то она и пошла, и пошла, потому они ровня, в одну сторону глядят.

Вадим слушал с недоумением и ужасом.

— Илья, — сказал он, — ты понимаешь ли, что говоришь? Ты из мужиков, но какой же ты мужик? Ты выродок. Вон у тебя булавка стразовая, шляпа... Ты чужого нахватался — свое растерял... Ты забыл. Я больше понимаю. Я в твоем селе вырос.

— Как это выросли? — довольно дерзко подхватил Илья. — Это что вы по летам на дачу-то приезжали, с нами на речку бегали? А пока вам в гимназии зимой учителя разные предметы читали да мамаша в цирк вас возила, я небось за дровами в батькиных сапогах ездил, да в школу-то до свету за пять верст пер, слава Богу одеть что было, то и грамотен. Нет уж, вы о своей доле судите, а мы о своей.

— Да ты не сердись... Ты рассуди...

— Чего сердиться? Я не сержусь. Тоже книжки читывали, и разговоры вести приходилось. Господа этого в толк не возьмут. Сейчас «народ, ах, народ», а до дела — так мужик сиди мужиком и ковыряй десятину. Вы меня, Вадим Иванович, извините великодушно, но как я тоже стал понимать, что мне некультурно, то вы меня презираете. Мужик — это, мол, ах! Ну, а приказчик, скажем, — это уж вас отвращает. Доводилось слыхать — народ! Словно какая-то... — он остановился было, но рискнул, — словно компетентная масса какая-то одна; как в крепостные времена выражаются, право. Нет, из нас тоже всякий, коли Бог не обидел, по-человечески жить хочет; как уж умеем, извините!

Илья встал, потер руки и поискал шляпу.

— Уж вы извините, право, Вадим Иванович. Это я не к вам все, это я к слову. Вы на нас не обижайтесь, будьте так добры. Дело у нас не вышло, видно не судьба, на нас-то обиды не держите.

— Да что ж... — вяло сказал Вадим. — Я тебя не виню. Как хотите. Не подошло.

— Именно-с, не подошло! Так до свиданья. Бывайте здоровы. Родителю-то что передать? Побываете у них?

— Не знаю... Кланяйся... — так же вяло сказал Вадим, поднимаясь с места.

Илья поправил галстук перед зеркальцем, протянул руку. Сойдя с крылечка, помахал шляпой в окно, но там никого не было видно.


VII


Вадим едет в Петербург с ночным поездом.

Зачем едет — неизвестно. Пешком, в тот же вечер, отправился на станцию, кое-как дотащился и теперь едет.

На площадке третьего класса темно, вихрасто, летят две струи дымной, вонючей пыли, лязгают цепи и что-то глупое и грубое повторяют колеса. Сначала: «Зас-кор-родило, зас-кор-родило», и потом, быстрее: «Изволь-те, из-вольте». Вадим слушает, смотрит в темную железную дыру между вагонами и... больше ничего. В нем точно туманная широкая река бежит, а мысли, маленькие, ничтожненькие, цепляются по бережку.

Пришел приказчик и оплевал его. Ну и что ж? Так и надо, если он от приказчичьего плевка опрокинулся. Идея? Он и забыл о ней, ее давно Клепа съела. Но выходило, что и Клепу со своей стороны съела идея. Коли добывать Клепу — так разве так надо было?

Впрочем, теперь все равно. И Клепы никакой не хочется. Скучно. Не о чем и незачем думать. Наклониться вот так, в темную дыру, еще ниже, еще ниже... Нет никакого меня, и не было прежде, и не будет... Именно в дыру...

— Господин студент!

Кто-то цепко схватил Вадима за наброшенную шинель, за плечо.

— Так опасно, господин студент! Занездоровилось вам, верно?

Вадим поднял глаза. Поезд подходил к станции, мелькали огни, и колеса теперь ворчали медленно, надавливая на рельсы: «Рас-про-кля-ту-щие...»

Бородатый пассажир в картузе добродушно-хитро глядел на Вадима, не выпуская его плеча.

— Тут дурно бы не сделалось, пожалуйте-ка лучше на свое местечко...

— Да, у меня голова закружилась, — растерянно пролепетал Вадим, втянул, точно побитый, голову в плечи и пошел в вагон.

Там прислонился в уголку к стене и закрыл глаза.

Да, и этой глупости даже не смог!

Весь он был точно выпотрошенный, пустой, мягкий, как тряпка, и, главное, старый. Такой старый, будто не двадцать, и даже не девяносто лет лежали у него на плечах, а неисчислимые годы, века, — и они износили его, истерли, изрешетили.

Горе излечивается, боль проходит, а старость?

Примечания:
Печатается по изд.: Гиппиус З. Н. Лунные муравьи. Шестая книга рассказов. М.: Альциона, 1912.
Приказчик. Русская мысль. 1910. № 1.
  • Второй Спас — яблочный, называемый Преображением, отмечается 6 (19) августа. Первый Спас, или медовый — 1 (14) августа. Третий Спас, или Спас на полотне, — 16 (29) августа.
Источник: Гиппиус З. Н. Собрание сочинений. Т. 4. Лунные муравьи: Рассказы. Пьесы. — М.: Русская книга, 2001. — 528 с., 1 л. портр.