Кто, понимающий слово «Отец», не поймет, что слово «нравственность» — слово пустое, совершенно не нужное людям? Они прикрывают им свое проклятие, свою отброшенность от Отца.

Зинаида Гиппиус, «Хлеб жизни»

Зинаида Гиппиус. Рассказы, повести

Межстранное

Теперь очень трудно писать рассказы. Требуют, требуют, а потом все равно недовольны. Если выдумаешь что-нибудь правдоподобное, вроде современной действительности, — так вот зачем выдумал «вроде», когда сама голая действительность ярче? И верно, ярче. А если пишешь не относящееся — опять не годится: что это за писатель, вокруг миры потрясаются, а он, горя мало, высасывает что-то из пальца.

Единственное средство — ничего не выдумывать, а так, сидеть и полулениво старые какие-нибудь сказки вспоминать, самому себе их рассказывать, без усилий, без заботы, — относятся они к действительности или нет.

Вот я так сижу и вспоминаю, какие сказки когда слышал. А пишу потому, что «не было еще примера, чтобы писатель не писал», — так говорит один современный мудрец.

Может быть, сказка моя есть в какой-нибудь книге. А может быть, мне ее рассказывали: не то старая богаделка, что по воскресеньям когда-то к нам ходила... не то семилетний Боря, знакомый мальчик, умерший от дифтерита. Он вечно сказки рассказывал.

Не помню... Возможно, что и богаделка кое-что говорила, а кое-что Боря... Да мне все равно. Сказка такая длительная, не утомительная. Про двух королей.

То есть, королей-то в сказке много, но начинается она с двух старых королей. Правили они двумя соседними королевствами, и оба королевства были по полземли, такие громадные. Правили они, правили, и сколько себя помнили — все время друг с другом воевали. Когда уж сильно люди ихние устанут, было на короткое время как бы замирение; не настоящее, а вроде. Тут сейчас короли пользуются, съедутся друг с дружкой, и один спрашивает: «Что ж это мы все воюем? Нельзя ли как-нибудь...» А тот отвечает: «Действительно; да что ж делать-то. Видно, такая судьба».

Тем временем войска, отдохнув, опять в бой; короли подчас еле-еле успевают по своим местам разъехаться.

Ну, жили долго короли, наконец умерли, стали править их законные наследники. Правят, правят, а война своим чередом идет себе. Опять, — как свалятся войска передохнуть на малое время, — короли шмыг друг к другу — потолковать.

Один говорит: «Да что это мы все воюем?» А другой: «Видно, судьба; страны наши рядом, вплотную, граница, как ниточка тонкая, разве ниточка может сдержать? Вот если бы...» Не договорились, как уж опять на границе бои загудели, едва-едва удавалось королям к своим местам прошмыгнуть.

Долго ли, коротко ли, умерли и эти короли. Ихние молодые наследники стали править. А война все себе идет. И стало уж народу как бы маловато. Положим — меньше народу, меньше хлеба едят, а все-таки скучно, и молодые короли стали подумывать жизнь переменить. Молодые смелые, чего от роду не видано, — они все-таки мечтают. Как в первый раз улучили минутку, съехались, один, не теряя времени, говорит: «И чего мы все воюем? Нельзя ли так устроить, чтоб и без войны пожить?» А другой сейчас же: «Я, говорит, и сам об этом уже девять лет мечтаю. Это все оттого, что живем, а граница, как ниточка тонкая. Разве есть возможность удержаться? Если что придумать, — другое дело...»

Сейчас же наскоро стали придумывать, закипели тем временем бои на границах, придворные королей разыскивают, но они и в ус не дуют: молодые, смелые. Пусть, говорят, хоть там что угодно, дела эти привычные, а мы, пока своего совета не кончим, с места не сдвинемся.

Неизвестно, как бы это обернулось, да благо короли скоро все обдумали, во всем согласились, тут же велели написать бумагу подробную, оба под ней подписались и скрепили семьюдесятью печатями на вечные времена.

А тут как после этой бумаги должна была наступить перемена жизни, то и своих мест благополучно достичь королям оказалось плевое дело.

Придумали все же короли вот что.

У одного королевства — полземли, у другого — полземли. Но у каждого та половина его королевства, что ближе к границе-ниточке, совсем не считается; там и домов нет, и трава не растет, а только войска воюют. Граница-ниточка между ними незаметная, а с обеих сторон по полкоролевства воюют себе да и воюют, — столько лет. Так вот и решились короли: махнем мы рукой на эти наши половины. Все равно они нам ни к чему. Трава не растет, земля не родит, люди либо бьются, либо битые лежат, что там! А лучше мы сведем людей, какие остались, в задние наши королевства и выстроим по высоченной меднокаменной стене, чтобы обе шли от моря и до моря, вгладь; между стенами военная земля толстым пустырем ляжет, ничья, без травы, без людей, с одними мертвецами. Зверья там давно никакого нет, пускай ее; уж такая граница, в два полкоролевства, за двумя стенами, — не прежняя ниточка нарисованная. Через нее народы друг друга не увидят, значит, и воевать не снимутся. Сейчас же войска отозвать, что остались, разоружить, поставить на работу, — стену строить. А потом те на военной службе будут считаться, кто вдоль стены останется — стену сторожить. Дело нетрудное: если кто и без ноги, без руки, — справится.

Были два вопроса; первый вопрос: а ну как на аэропланах через стены преступно полетят? Или по морям вздумают объезжать? Сотню казнишь, другую, а все-таки будет повадка. Нельзя ли в корне пресечь?

Подумали, увидели: можно пресечь. Все аэропланы уничтожить и, кто знал, как их строить, сразу же казнить. Так мало-помалу и забудется это дело. Корабли тоже сжечь, и уже за дальнейшим следить неусыпно.

Тут второй вопрос: королям-то надо же когда видеться? Решили оставить по яхточке для своего употребления, а на них, чтобы самые верные, старые люди.

Так сделать — не попадет человек с моря ни в чужую страну, ни в пустырь. И будет хорошо.

Короли, хоть и молодые, были самые настоящие короли, а потому, как они между собой решили и на бумаге написали, так все и сделалось. Прочитан был в обоих королевствах приказ по войскам: «Назад! Пошли назад. Полкоролевства своего назад от границы прошли, команда: «Стоп».

Стали. «Строй стену!» Строят. Но как войска по причине долгой войны оставалось маловато в обоих королевствах, то согнали в помощь всякий народ. Наскребли, что было, кто хоть как-нибудь рукой владел, — строй. Народишку по причине все той же долгой войны вообще было не густо, и само собой сделалось, что некому об аэропланах и думать; даже и старые, не будь приказа их жечь, сами бы сгнили, пока люди скопом около стены возились по королевскому повелению.

Боялись короли сначала, не начнут ли праздношатающие, пока стены стройкой не окончены, в пустырь нос совать; но праздношатающих не оказалось, да и на пустыре такая голь вонючая виднелась, что не манила, а рады были ее застроить стеной, да на волю Божью оставить: пусть Он, что хочет с ней делает, хоть сатане отдает в вечное владение.

Вот и стены достроены, вгладь, от моря до моря; и вдоль каждой поставлена вечная стража, чтоб ни дырочки, ни щелочки не сделалось, чтоб и зверь не прокопал, а человек и близко не подходил. Птицы, конечно, перелетали, да пусть их, воронье больше.

И наступил в двух полкоролевствах, отдаленных межстранным пустырем, великий мир.

Чужого народу не видать, точно и на свете его нет, а между собой драться — не из-за чего, да почти что и некому; все воины, кто остался, и целые, и безрукие, в один ряд стоят и стену стерегут.

Был далеко в море, против пустыря, скалистый остров, где порешили короли на своих яхточках съезжаться. На том острове и сроду никто не жил, потому что весь он—в пятачок, и неудобный.

Съехались короли, не нарадуются. «У меня, — говорит один, — мир и тишина за моей стеной». Другой тоже: «И у меня, — говорит, — за моей великолепно. Даже делать нечего, и как-то неловко: всякий король — военный человек, а теперь ни полков, ни нашивок, и мундир только один: мундир «Королевской Стены».

Поговорили так, и еще о будущем немного: короли должны же и о будущем своей страны печься. Что, мол, если начнет народ сильно плодиться? За последнее время, когда война шла, ребятишек совсем уже не стало, где же! Ну а теперь, как бы не снялись родить; разведется народ чрезмерно — тоже худо может произойти. Стали было короли предельные цифры вырабатывать, да бросили: преждевременно. Успеется.

И разъехались по своим местам. А на местах так успокоились, что следующий срок съезда оба пропустили. Когда опять свиделись на острове — были уже оба пожилые. Стали толковать, у обоих та же история! Все тихо, мирно; не только аэропланов не заводят, а даже книжки забыли, как печатают. Половина людей землю пашет, половина стенную службу несет. И то, дай Бог, справиться: от безруких, безногих воинов пошел народ родиться какой-то кривой; что в мыслях разлета не замечалось — это к лучшему, а вот и телом-то работники — накосо; к работе слабы, и стену сторожить могут, а землю пахать — скверно пашут.

Говорили короли — не договорились, а потом признались друг другу: пропадает у них куда-то хороший народ. Как родится ребенок не кривой, не косой, с понятием, подрастет, — так и пропал неведомо куда. Уж и родители привыкли: «Ну, этот пропащий», — говорят. — «Да вы следите за ними».— «Чего следить, мы не умеем, и это воля Божья, наоборот не пойдешь». Покоряются.

Не легче того: у самих королей сыновья пропали: у одного два младших, а у другого — средний. Наследники не пропали, они такие уродились, нехитрые, из непропадающих.

Посетовали короли, согласились меры усилить, — что ж это в самом деле? У министра дочь даже пропала! И с тем разъехались, благо море тихое: а то яхточки-то поветшали, без прежних матросов, опытных. Перемерли иные, значит, не очень разъездешься.

Однако наследники этих королей приняли вечный завет, и, хоть не скоро, хоть кое-как, а все же они на острове тоже съехались. «Ну, что?» — спрашивает король. «Да что, все хорошо. Только народу мало у меня. Все пропадают. А стена стоит?» — «Стоит».

Помолчали, разъехались. Но как ездили они теперь уже на гребных галерах, то натерпелись большого страха. Море было тихое, но застала их ночь в море не против своих берегов, а против межстранного пустыря.

Далеко, берега ночью не видно, — но хуже: какие-то синие длинные огни ходячие на пустыре точно мелькают. Может, померещилось, а ночью испугались все очень, друг другу ничего не сказали, молча претерпели.

И опять стали жить тихо, мирно, только на остров больше не поехали до самой своей смерти. Наследникам хоть передали завет об острове, но не настоятельно, и новые короли его исполнить не решились. И так хорошо было жить: народ занят повиновением, короли правлением, а если кому есть нечего, и не пропадает, и на службу у стены не годится, то тех мирно казнили.

В самые последние века люди и пропадать как будто стали меньше: все тут, какие есть. Уж редко кто и помнил, что есть за стеной пустырь, а за пустырем другая стена и другое королевство. Знали свою стену, что ж больше? Знать нужно то, что на пользу тебе и отечеству, а бесполезное знание может только вредить при случае.

Жизнь упрощалась, каждое королевство укреплялось, и так бы это все до сих пор и шло по-прежнему, в мире и повиновении, если бы не случилось раз на утренней заре великое дело, невиданное и никем не слыханное.

А случилось оно так.

Стража стенная дремала в обоих королевствах, и все было, как всегда, только пришел, видно, час. Поднялись над стенами, над обеими, голубые длинные птицы. И так много было этих птиц, что все летели, летели, и все небо ими наполнилось. И когда наполнилось, — без особого шума накренились и упали обе стены в разные стороны, внутрь каждого королевства. Кстати, задавили и всю стражу, что вдоль, от моря и до моря стояла, — так и приняла она смерть на своем посту.

Летели голубые птицы, летели, на землю садились; на птицах люди, и людей этих село видимо-невидимо.

Навстречу им королевские подданные, кто посмелее, повылезли, а другие сразу от страху дома поумирали.

Вылезли, на своих местах каждый, и оба короля.

Смотрят, сразу растерялись, войска хотят собрать: ни стен, ни войска — ничего нет.

А те с птиц своих повсеместно слезают, осматриваются; а на жителей — никакого внимания до поры до времени.

Нашлись все-таки смельчаки, из тех, что почище говорили, издали кричат: «Ай, ай, кто вас привез?» Министры королевские оправились, что-то припомнили: надо переговоры:

— Кто вы за люди? Из какого королевства?

Обернулись люди, а сами большие такие, быстрые; прислушались и говорят:

— А мы люди. Мы — иностранные. Стало нам мало полземли, хотим теперь всю занять.

— Да чьи же вы? — спрашивают.

— Как чьи? Свои. Деды и отцы наши, за стеной скучая, подземными ходами шли себе на свободу, в межстранное. Ходы темные еще от древней от войны остались; ну и шли, пока вы стену сторожили. А теперь мы везде будем жить.

Короли, каждый, выступили:

— Это — мое королевство. Где ваш король? Я с ним воевать буду.

А те смеются:

— Мы — все короли. Сколько нас людей, столько королей. Так что воевать вам не стоит. Вон и с моря к берегам наши суда подходят, и там все короли. Только у нас такие короли, что друг с другом никогда не воюют. И теперь вся земля, и ваша, и наша, будет одна наша.

— Как же так ваша? А мы-то куда?

— А куда хотите. Да на что вы нужны?

Переглянулись меж собой королевские подданные, и короли переглянулись с министрами, — не знают, что ответить; никогда не думали, на что они нужны.

Так это и кончилось, так и стали межстранные, голубые, большие люди, которые все сплошь короли, жить по всей земле целиком, и стала земля вся ихняя, со всеми цветами, со всеми хлебами, с кораблями и птицами, которых они настроили.

Примечания:
Утро России. 1916. 15 янв. № 15.
Источник: Гиппиус З. Н. Последние желания: Повести. Рассказы. Очерки / Сост., примеч. М.В. Гехтмана и Т.Ф. Прокопова. М.: Интелвак, 2006. — 704 с.