Надо же, наконец, сказать с ясностью: нет пути, нет ни одного, который подводил бы к религии. Но зато все пути, все до одного (только пройти до конца) подводят к пропасти, за которой лежит религия.

Зинаида Гиппиус, «Стихи о Прекрасной Даме»

Зинаида Гиппиус. Рассказы, повести

Катрин


...Кажется, что во сне, а сердцу больно, как наяву.

Карамзин


Катрин проходила по жизни, как по сну. Впрочем, и по снам она проходила, как по жизни. Была в снах легкая, быстрая, упрямая, то веселая, то сердитая — совсем как наяву...

В раннем детстве даже не отличала снов от яви. Куда девался ежик? Мама, в саду, его поймала, обещала подарить... Ей объяснили, что это она видела во сне, что «вправду» ни мамы в саду, ни ежика не было. Не понимала. Сердилась. Упрямилась.

Упрямство в ней так и осталось. Что-то от связи снов с явью тоже осталось. Рано пристрастившись к чтению, она встречалась теперь в снах с людьми, которых не видала в жизни — знала из книг. Только случалось с ними не совсем то, что в книге: среди них была Катрин, и она требовала, чтобы все было по иному, «по лучшему». Колдун из «Страшной мести» опомнился, каялся, его прощали. Начальник Акакия Акакиевича дарил ему новую, теплую шинель. Словом, чтобы все «по справедливому». Если кто-нибудь не хотел — Катрин, грозила уйти и уходила — просыпалась.

Наяву она тоже хотела все «по справедливому». Это слово нашла (и уже не забывала), когда над ней самой стряслась «несправедливость». Случайная подруга, девочка Лида, тайком добыла какую-то грязную книгу. (Катрин книги и не видела), списала оттуда неприличные стихи, а когда список нашли у нее под матрасом — солгала, что это Катрин ей диктовала. И все поверили Лиде — все, все, как ни плакала бедная Катрин, уверяя, что неправда. Было ужасно — целых два дня. И только он один, — папа — вернувшись из отлучки, все изменил: сразу поверил Катрин, по первому слову увидел, что к ней несправедливы. Потом и другие увидели, но уж когда объяснилось; а важно, ведь, сразу видеть правду, сразу верить. Катрин, в несчастные дни свои, все хотела «уйти», совсем, как уходила из снов. Ей бы помнить, что есть он, отец (не даром же она так любила его); он — есть, и он навсегда справедливый.

Когда отец умер — Катрин заболела, и так долго была больна, что и мать, и тетя Софи (папина сестра), стали за нее бояться: ослабела, совсем перестала спать. Только в Финляндии, куда увезла ее тетка, начала приходить в себя. И раз утром улыбнулась тете: «А я и сегодня видела папу. Живой». Хотела еще сказать, но не сказала, про себя опять подумала, отчетливыми словами: «Я его прежде только днем видела, а теперь ночью буду. Вот, и все равно».

Училась дома. Кончив уроки — читала. Никто не следил за ней теперь, мать находила в ней странности, но предпочитала ее не трогать: это пройдет. И Катрин, еще девочка, жила по-своему. Свободно перечитала всю отцовскую библиотеку. Когда чувствовала, что не понимает, — боялась.

«Ну, потом увижу. Надо все узнавать».

 

* * *


Мать позвала Катрин. Тут была и тетя Софи. — «Ты уж большая девочка. Мы решили тебе сказать... Скоро в дальний путь. Потому что... ты знаешь Никиту Васильича. Это такой друг. И тебя так любит. У него дела во Владивостоке. А я... мы решили с ним пожениться».

Катрин не произнесла ни слова. Вздохнув, мама прибавила: «Там и тебе будет хорошо, ты увидишь. У тебя будет новый...». — Катрин не дала кончить: «Нет, нет. Подожди, мама, не говори. Нет, я ничего. Пусть ты и Никита Васильич... я не знала, но ничего. Только я не поеду. Не буду с вами. Я лучше уйду». — «Куда?» — изумилась мама. — Где же ты будешь жить?»

Катрин долго задумалась: где, в самом деле? Но тотчас улыбнулась, взглянула на тетю Софи: «У тети буду. Тетя, ведь, вы хотите? Да? Там я все равно не буду».

В конце концов, так оно и вышло.

Тетя Софи, когда началась война, уехала с Катрин и с маленькой дочкой своей Гретой, — в Швецию, к дальней родне. А потом, после, они основались в Милане.

Катрин, с годами, все больше напоминает тети Софи любимого брата, но чем? Она похожа на прежнюю девочку: тонкая, черномазенькая, с быстрыми движениями. Тетя Софи нежно любит ее; подолгу задумывается над ее «странностями»: «Ведь взглянуть — будто, как и все. Книгами, правда, уж очень занята, лекции какие-то вечно... Но и веселая. Сколько людей видит, со всеми мила, — а ни тени кокетства. Что-то в ней замороженное. Никого, пожалуй, не любит. Отца любила, теперь на других не хватает».

Может быть, и так. Катрин никогда не говорит с тетей Софи о «своем», о том, что в книгах ищет, что в жизни находит и узнает. Знает уж много; с каждым днем узнает больше, и все такого... нестерпимого.

У ворот виллы — сторожка; в ней живет «Миша хромой»: отбился когда-то от добровольческой армии, везде плутал, оказался в Милане и как-то прижился в теткином доме, садовником. Часто идет Катрин или к сторожке, или туда, где Миша под акациями копается. Молчат; а то заводят обычные разговоры, все о том же — о несправедливости. Миша так хорошо все понимает, что и объяснять нечего: «Я, Катерина Александровна, вашей заботой сам болел. Мальчишкой, по пятнадцатому году, как сбег в армию, — что я был, ничего не видавши, без понятия, конечно; за то уж потом — навидался». — «Все-таки, Миша, убивать побежали». — «Ну, это... я ничего. Не отдавать же дьяволам. Да только и наши... офицерье это... и кутят, и меж собой не согласны. Сейчас видать — не будет толку. Другие, конечно... да разве им верили?» «Не верили? А потом как было», — жадно расспрашивала Катрин.

Вдруг она сказала: «Давайте, Миша, уйдем с вами и будем всем говорить, что так нельзя, что они плохо живут, надо по-другому. Вы про себя расскажете, а я... я, правда, сама ничего не видала, да я понимаю». Миша не удивился, но покачал головой: «Такой народ повсюду... Пойти — отчего не пойти. А только мы с вами, Катерина Александровна, эдак бел-свет неисправим. Хорошо, коль вам, либо мне одна душа поверит. А одну-то душу и так повстречать можно».

— Одну? — задумчиво повторила Катрин. — Это вы верно, Миша. Мне хоть одну бы... А то живу будто даром, ни на что не пригодная. Понимаете, Миша?

Миша понимал.

Катрин замужем.

Тетя Софи прийти в себя не могла, когда Катрин объявила, что выходит за графа Джулио Мадженти.

— Да почему за него? Да ведь он гораздо старше тебя? И вы едва две недели знакомы! Ты все где-то витаешь, а ведь надо разузнать о нем. Кажется, состоятельный, но и ты не бесприданница. Ах, Катрин, не знаешь ты итальянских мужей. О чем разговаривать с ним будешь.

— Мы уж разговаривали. Он мне о войне рассказывал...

Тетка махнула рукой.

— Делай, как хочешь, упрямица. Тебя не разберешь. Могла бы все-таки подумать. Ведь тебе не тринадцать лет.

— Отчего, тетя? Я всегда одинаковая. А что ж думать. Там, потом, виднее будет.

Представительный Джулио Мадженти занимал в Риме видное и, как говорили, влиятельное положение. «Не знаешь ты итальянских мужей», — говорила тетя Софи. Катрин не знала, — да и не узнала, не поняла, хотя в Джулио много было от такого мужа. В римском «обществе» она откровенно скучала; своеобразных условностей этого общества и не приметила; если ее видели на прогулке, или в музее с кем-нибудь вдвоем, хотя бы со старым миланским знакомым, — недоумевала, почему Джулио недоволен? Впрочем, с Джулио бывало и хуже: он вдруг сходил с ума. Раз, когда закричал: «Я тебя убью», Катрин бросилась за доктором. Да и потом искренно считала эти припадки ревности — болезнью (ведь ранен был!). И когда они случались (теперь все реже) — кротко успокаивала его, гладила по голове: «Не бойся, это сейчас пройдет». Оно и действительно проходило, без дальнейших объяснений.

Ближе сошлась Катрин с семьей профессора Андреа Марколетти, давнего друга Джулио. Джулио не раз говорил, что их дружба «спаяна кровью»: вместе были на войне, и Андреа вынес его, раненого, из огня. Катрин любила этот рассказ: как хорошо сделал Андреа, и как хорошо, что Джулио это помнит и верит дружбе, хотя они такие разные: Джулио занят своими ответственными делами, а Марколетти весь в своих лекциях, в книгах (у него большая библиотека — радость Катрин). Живут скромно; пожилая синьора Ванда отдала себя сыну: Гвидо с юности параличный, без ног, его возят в кресле.

Рим... В него Катрин влюбилась с первого дня. В какой? В весь сразу, и даже в Рим всех времен: ведь Тибр, он и сегодня тот же Тибр «всех времен». Только Рим «людской», как она говорила, и сегодняшний — отделяла: не нравился. Знала его хорошо — от Джулио: он как раз в этом Риме жил, действовал и о нем постоянно рассказывал. Слушала молча, сдвинув темные брови; порой становилось тошно, хотелось уйти, не слушать... нет, надо все знать. И еще знать — не спрашивая! — что думает сам Джулио. Но этого она не знала.

 

* * *


Катрин все еще похожа на девочку: такая же худенькая, и так же косы вокруг головы. Только веселость стала терять последнее время. Сердце в ней тяжелеет, и словно каждый день падает на него еще одна свинцовая капля. Катрин нетерпеливо сердится, не хочет думать. Ах, все равно ничего нельзя понять. И другие не понимают. Но, вот, это могли бы, наверно могли бы, что живут как не надо, — надо по-другому.

Из маленькой верхней лоджии (Катрин очень ее любит) виден почти весь Рим: и черно-зеленые деревья вилл меж остриями церквей, и шапка Петра. Но сегодня — а вечер такой нежный, такой прозрачный — Катрин смотрит рассеянно, без радости, и на милый Рим в желто-розовом закате. Скучно... или что? Никогда не вспоминает прошлого: что от него осталось — почему тетя Софи? Она далеко, в неуютном Париже. А Маргарита уж большая, учится в консерватории...

Да что ей, Катрин? Она здесь, в Риме. Одна.

Одна? Вот подъехал бесшумный автомобиль (ей видно из лоджии). Это Джулио.

Сошла вниз, к обеду, приветливая, как всегда. Сразу заметила, что муж хмурится. «Ты чем-нибудь озабочен?» — спросила, когда подали кофе. «Да. Неприятно». Помолчав, прибавил: «Андреа должен быть выслан».

— Что? Марколетти? Куда? Зачем? А синьора Ванда? А Гвидо?

— Ах, точно, ты во сне живешь, — поморщился Джулио. — Ведь знаешь, как обстоят дела. Они евреи. Андреа и родился в Риме, но происхождение у него и у жены — еврейское.

Катрин, бледная, молчала. Джулио закурил сигару.

— Очень мне жаль, это зарез для них. Средств нет, параличный на руках, жена. Куда он поедет? В Америку? Во Францию? А что там делать? Чему ты смеешься?

Катрин не смеялась, только улыбалась.

— Я о тебе думала. Ведь ты же не потерпишь... постой, я знаю, другие все терпят. А ты не можешь, тебе нельзя, чтобы к твоему Андреа... такая несправедливость. Вот и пригодилось такое положение... как ты сам говорил — влиятельное. Вот и пригодилось.

— Ты хочешь, чтоб я за Андреа хлопотал. Нет, право, ты как во сне, carina1. Сообрази: ведь это общее распоряжение правительства. Если бы я даже мог... ну, задержать, отсрочить высылку — всякие шаги мои будут риском: вернее, что ничего не добьюсь, собственное же мое положение пошатнется.

— Пошатнется? Так что ж? Я не понимаю.

С Джулио вдруг соскочила вся его сдержанность. Слишком медленно изменяла его жизнь с Катрин. В нем проснулся давний Джулио, простой, страстный, честолюбивый.

— Pazza, pazza2! — закричал он, бросая недокуренную сигару. — Чтоб из-за женского каприза я испортил свою и твою жизнь.

— Моя не испортится. Сядь, успокойся, я не капризна.

Джулио сел.

— Вижу, ты просто не поняла. Мне жаль Андреа, но как же быть? Я должен думать о себе и о тебе.

— Да, подумай. Если ты Андреа не поможешь, не попытаешься помочь, во что бы то ни стало — мне здесь нечего делать. Уеду с ними.

Сказала с таким холодом и таким новым тоном, что Джулио еще не слышал его от своей кроткой Катрин и растерялся. Тотчас опомнился, впрочем, что за нелепости? Хотел закричать или рассмеяться, — она остановила:

— Это не все. Если и согласишься, но ради меня, а не сам поймешь — я все равно от тебя уйду. Вот, заранее говорю — и так будет.

Вышла из комнаты, быстрая, легкая — словно и на сердце тяжести уже не было.

 

* * *


Андреа Марколетти еще в Риме. Высылка его пока задерживается. Катрин уехала в Париж. Сказала, впрочем, что вернется... может быть.

Примечания:

Впервые: Последние Новости. Париж, 1939. 12 августа. № 6711. С. 2. Рассказ продолжает тему, начатую в рассказе «Несправедливость».

  • 1. дорогая (ит.).
  • 2. Сумасшедший, сумасшедший (ит.).
  • Колдун из «Страшной мести»... — персонаж из повести (1832) Н.В. Гоголя, вошедшей во вторую часть «Вечеров на хуторе близ Диканьки».
  • Начальник Акакия Акакиевича... — имеется в виду повесть Н.В. Гоголя «Шинель» (1842).
  • ...шапка Петра. — Купол собора св. Петра в Риме (строился в 1506-1614 гг.), главный архитектурный акцент в панораме города.
Источник: Гиппиус З. Н. Собрание сочинений. Т. 11. Вторая любовь: Проза эмигрантских лет. Рассказы, очерки, повести 1923—1939 гг. Сост., подг. текста А. Н. Николюкина и Т. Ф. Прокопова. Вступ. ст. А. Н. Николюкина ... М.: Изд-во «Дмитрий Сечин», 2011. — 528 с.