Грех — жить без дерзости и без мечтания, 
Не признаваемым — и не гонимым.
Не знать ни ужаса, ни упования
И быть приемлемым, но не любимым.

Зинаида Гиппиус, «Что есть грех?»

Зинаида Гиппиус. Пьесы

Святая кровь


КАРТИНА ПЕРВАЯ


(До поднятия занавеса слышен далекий и редкий звон колокола. Лесная глушь. Гладкое, плоское, светлое озеро, не очень большое. У правого берега, поросшего камышом, поляна, дальше начинается темный лес. На небе, довольно низко, но освещая тусклым, немного красноватым светом озеро и поляну, стоит ущербный месяц. Рой русалок, бледных, мутных, голых, держась за руки, кругом движется по поляне, очень медленно. Напев их тоже медленный, ровный, но не печальный. Он заглушает колокол, который звонит все время, но когда русалки умолкают на несколько мгновений — он гораздо слышнее. Не все русалки пляшут: иные, постарше, сидят у берега, опустив ноги в воду, другие пробираются между камышами. У края поляны, около самого леса, под большим деревом, сидит старая, довольно толстая русалка и деловито и медленно расчесывает волосы. Рядом с нею русалка совсем молоденькая, почти ребенок. Она сидит неподвижно, охватив тонкими руками голые колени, смотрит на поляну, не отрывая взора, и все время точно прислушивается. Час очень поздний. Но тонкий месяц не закатывается, а подымается. По воде стелется, как живой, туман.)


Старая русалка (вздыхая). Запутаешь, запутаешь волосы-то в омуте, потом и не расчешешь. (Помолчав, к молоденькой.) А ты чего сидишь, не пляшешь? Поди, порезвись с другими.


(Русалочка молчит и смотрит на поляну, не двигаясь.)


Старая русалка (равнодушно). Опять закостенела! И что это за ребенок! Ее и месяц точно не греет.



(Продолжает расчесывать волосы. Слышно тихое и медленное, в такт мерным, скользящим движениям, пение русалок.)


Русалки. Мы белые дочери 
озера светлого,
от чистоты и прохлады мы родились.
Пена, и тина, и травы нас нежат,
легкий, пустой камыш ласкает;
зимой подо льдом, как под теплым стеклом,
мы спим, и нам снится лето.
Все благо: и жизнь! и явь! и сон!


(Пение прерывается, движение круга на мгновенье безмолвно, неускоренное и незамедленное. Колокол слышнее.)


        Мы солнца смертельно-горячего 
не знаем, не видели;
но мы знаем его отражения,
мы тихую знаем луну.
Влажная, кроткая, милая, чистая,
ночью серебряной вся золотистая,
она — как русалка — добрая...
Все благо: и жизнь! и мы! и луна!


(Опять движение круга безмолвно несколько мгновений. Звучит колокол.)


                  У берега, меж камышами, 
скользит и тает бледный туман.
Мы ведаем: лето сменится зимою,
зима — весною много раз,
и час наступит сокровенный,
как все часы — благословенный,
когда мы в белый туман растаем,
и белый туман растает.
И новые будут русалки,
и будет луна им светить, —
и так же с туманом они растают.
Все благо: и жизнь! и мы! и свет! и смерть!


Старая русалка (приглаживая гребнем тщательно расчесанные редкие волосы). Что ж, так и не пойдешь песни играть? Иди. А то месяц нынче поздний. Рассветать начнет.

Русалочка (не отводя взора). Не хочется мне, тетушка. Песня такая скучная.

Старая русалка (недовольно). Ну вот, скучная! Хорошая песня. Каких же тебе еще?

Русалочка. Я вот что хотела тебя спросить, тетушка: говорится в наших песнях, что живем мы, на луну смотрим, а потом в туман растаем, и как будто русалки не было. Отчего это?

Старая русалка. Чего отчего? Час для каждой приходит, ну и таем. У нас век легкий, долгий: и по триста лет живем, и по четыреста.

Русалочка. А потом и в туман?

Старая русалка. И в туман.

Русалочка. Дальше ничего?

Старая русалка. Ничего. Чего же тебе еще?

Русалочка (после раздумья). Все живые твари так, тетушка?

Старая русалка (с убеждением). Все. (Молчание.) Нет, постой, забыла. Не все. Я еще от своей тетки слыхала, что не все. Люди есть. Я видела их. Да и ты видела, издали. Так вот они, говорят, не туманом разлетаются. У них бессмертная душа.

Русалочка (широко открывая глаза). Они никогда не умирают?

Старая русалка. Нет, нет! Умирают. И век у них — страх какой короткий, ста лет не живут. Тело в землю распадается, но им это все равно, потому что у человека душа без смерти, ну и живет. Я думаю, человеку после его смерти даже лучше, легче. Тела у них плотные, кровяные, тяжелые.

Русалочка. А душа — легкая, как мы?

Старая русалка. Ну, пожалуй, легче. На нас все-таки смерть есть, а на нее нет.

Русалочка (после молчания, внезапно, с мольбою). Тетушка! Милая! Расскажи ты мне все, что знаешь о нас, о людях, об их душе! Ты знаешь, ты старая, а я недавно родилась. Может, так и в туман растаю, и не узнаю, а хочется знать!

Старая русалка (с удивлением). Вот так ребенок! Чего ты? Я расскажу. Дай только припомнить. Давно очень слышала. (Останавливается. Русалочка обернулась к ней и смотрит ей в лицо так же пристально, как раньше смотрела на луг.) Я, деточка, много не знаю. Вот, слыхала, что и прежде, давно, всегда были на свете и люди, и разные другие живые твари, и русалки, и разные. Люди — с тяжелым телом, с кровью, с коротким веком и со смертью, а мы, русалки, и другие водяные и лесные, луговые и пустынные твари — с легким и бессмертным телом.

Русалочка. Бессмертным телом? А у людей была бессмертная душа?

Старая русалка. Нет, погоди, не путай. У людей тогда не было бессмертной души. И вот так время проходило. Люди знали, что мы одни бессмертные, и почитали, и смирялись перед нами. Но жить им было, с их коротким веком да со смертью, очень нехорошо, и они только показывали нам, что смиряются, а потихоньку роптали и другое думали. Тогда меж ними родился Человек, которого они назвали Богом, и Он пролил за них свою кровь и дал им бессмертную душу.

Русалочка. Кровь?

Старая русалка. Да, свою кровь.

Русалочка. За них? За всех?

Старая русалка. Ну да, за всех людей. Но с тех пор мы узнали, что мы не бессмертны, и стали мы умирать. Век наш долог, смерть наша легка, а души, для бессмертия, у нас нет.

Русалочка. Значит, Он, этот Человек, или, как ты сказала, Бог, — принес нам смерть, а им жизнь? Почему же нам смерть от Его крови?

Старая русалка. Кровь за кровь. У нас нет крови.

Русалочка. Тетушка! Люди добрее нас, они лучше живут?

Старая русалка. Ну, не знаю! Слыхала, что они злые, что у них вражда, зависть, ненависть... ты не понимаешь, у нас этого ничего нет. Мы — добрые.

Русалочка. Так почему же Человек принес им жизнь, а нам смерть, если мы лучше?

Старая русалка. Я уж не знаю. Говорила мне моя тетка, что у людей, кроме злобы и ненависти, еще есть что-то другое, и в нем будто и причина, а как оно называется — слово я забыла. Вот «ненависть» помню, — а этого другого слова не помню. У нас его тоже нет. Да. Память у меня плоха стала.

(Молчание.)
Месяц что-то побелел. Пожалуй, утро скоро. На покой бы пора.

Русалочка (точно просыпаясь). Тетенька, милая! Больше ничего не знаешь?

Старая русалка. Кажись, ничего.

Русалочка. А не знаешь ли ты... нельзя ли как-нибудь... из нас которой-нибудь... русалке, положим... так сделать, чтобы себе тоже человечью бессмертную душу иметь?

Старая русалка. Не знаю. Экая ты неугомонная! Рождена русалкой — и благо, и живи свой век. Чего еще?

Русалочка. Так никак нельзя? Невозможно?

Старая русалка. Говорю тебе — не знаю! Погоди, слыхала и об этом что-то, да ничего, как есть, не помню.

Русалочка. А кто помнит? Кто знает?

Старая русалка. Если уж тебе такая охота — спроси Ведьму. В лесу живет, из людей была, да слышно, свою душу кому-то за долгий век продала, теперь уж ей лет пятьсот есть. Она все знает. Она сюда, к нашему озеру, каждую ночь пить приползает. Мы ее не видим, потому что она на самой на заре тащится, когда уж небо розовое. Нам тогда страшно, потому что мы солнца ни краешка не можем видеть.

Русалочка. Тогда самый сильный туман?

Старая русалка. Да, тогда туман. Я, как была помоложе, смелая тоже была. До самой последней минуточки сижу. И Ведьму видела. Она не солнце, она нам ничего худого не может сделать. Вот, коли не боишься, — оставайся, жди Ведьму. Она тебе все расскажет. А мне в водичку, в тинку, на покой пора. Старые косточки болят. Вон и наши все уж бултыхаются.


(Русалки скрываются одна за другой в воде. Месяц белеет, потом розовеет. Туман живее и плотнее.)


Старая русалка (тяжело подымаясь). Пойду. Недалеко утро.

Русалочка. Я не боюсь, тетенька. Может, придет Ведьма. Уж я останусь.

Стараясь русалка (равнодушно). Придет, придет. Что ж, оставайся.


(Уходит. Пробирается через камыши, которые гнутся и трещат. Слышен всплеск воды. Русалочка садится ближе к дереву, прижимается к стволу и ждет, неподвижная, охватив колени руками. Колокол умолк. Тишина. Небо все розовеет, туман подымается выше. Из лесу, без шума, идет, точно ползет, маленькая, закутанная, в крючок согнутая старуха. У нее большое желтое лицо, обращенное к земле. Подползя к озеру, она ложится на берег и долго пьет. Не слышно никакого звука. Наконец, старуха поднимается, медленно нюхает воздух и смотрит по сторонам. Русалочка встала и стоит, держась за сучок. Старуха обернулась в ее сторону и подняла руку к глазам, защищаясь от розового света зари.)


Русалочка (робко). Здравствуй, тетенька.

Ведьма. Здравствуй. Только я тебе не тетенька. Я Ведьма.

Русалочка. Я знаю, тетенька Ведьма. Я вот здесь...

Ведьма. Вижу, что здесь. Вижу, из каких ты, рыбка. Что ж так запоздала? Солнышко скоро взойдет. А оно строгое к вам, солнышко. Не прогадать бы тебе.

Русалочка. Ты поздно, тетенька Ведьма, приходишь. А я тебя дожидалась.

Ведьма. Меня? А зачем тебе меня ждать? Понадобилась я тебе, что ли. До говори скорей, не мямли. И взаправду, пожалуй, солнце взойдет.

Русалочка (торопясь). Я сейчас, тетенька. Вот я нынче слышала разное про нас, про русалок, да про людей... Что будто мы умираем — и туман из нас, и больше ничего. А у людей будто бессмертная душа, потому что за них кровь пролита. Правда это?

Ведьма. Правда. Что еще?

Русалочка. И вот я хотел тебя спросить, — ты ведь знаешь, — можно ли так сделать, чтобы русалке, какой-нибудь, тоже иметь бессмертную душу? Скажи, тетенька, милая моя! Ты знаешь!


(Ведьма смотрит на нее и вдруг начинает беззвучно хохотать, тряся телом. Русалочка молчит, не отрывая взора, и пугается.)


Что ты смеешься? Что ты смеешься? Нельзя?


(Ведьма хохочет.)


Русалочка (дрожа и возвышая голос). Так никак нельзя? Невозможно?

Ведьма. Можно, можно! Ух, и забавная же ты, рыбка! Давно я не смеялась. Давно такую рыбку, как ты, поджидала. Отчего нельзя? Погоди, дух переведу.

Русалочка (с радостью и мольбой). Тетенька! Миленькая! Значит, можно? Научи ты меня! А я тебе потом что хочешь...

Ведьма. Постой, постой. Сказано — можно, значит, можно. Я научу. И ничего мне с тебя за науку не надо.

Русалочка. Ты добрая, тетенька Ведьма.

Ведьма. Нет, что тут добрая! Я для своей забавы помогаю. Всем помогаю. И вот таким рыбкам, как ты, и людям, когда случится. Чего хочется кому — то я сейчас и даю — на! И ничего за это не прошу: забавушка моя есть, мне и довольно. И тебя научу, как русалке можно душу бессмертную получить, коли уж захотелось. Сядем-ка, девушка, у меня ноги немолоденькие. Солнце подождет.


(Садятся на берегу у камышей.)


(Ведьма кряхтя и укутываясь.) Холодно на заре. Туман высокий. Ясное будет солнышко. (Молчание.) Что ж, рыбка, очень хочется бессмертной души?

Русалочка (подымая глаза). Да.

Ведьма. Обидно тебе, что ли, что... Он за людей свою кровь пролил, а за вас, тварей, нет?

Русалочка (думая). Не знаю... Должно быть обидно.

Ведьма. Так вот, слушай, девушка: я научу. Надо тебе к людям идти.

Русалочка (испуганно). К людям? Я не знаю, где люди.

Ведьма. Слушай, говорят тебе. Я знаю. Люди здесь недалеко. Пойдешь просекой, тут и будет тебе келья, деревянный такой домик, человеческое жилье. А вблизи, на горушке, часовня, по высокой колокольне узнаешь. Ты завтра ночью и пойди туда. Пойди не в это время, а раньше, когда потемнее. Только слушай, чтобы колокол не звонил. Если колокол звонит, значит, они утреню справляют, не спят.

Русалочка. Тетенька, я боюсь. Много их? И как с ними говорить?

Ведьма. А боишься — твое дело, не ходи. Я только говорю, ка?к надо. Людей там двое: старый да молодой. Тебе с ними сначала говорить не приходится. Ты только войди в келийку, да смотри, чтоб не видели тебя, чтоб спали, и приникни к которому-нибудь поближе, да грейся, да чтоб дышал он на тебя, трогай его. Он проснется, подумает — чудится ему, начнет над тобой слова говорить, гнать тебя, бить, может, станет, — а ты ничего, терпи, не уходи. Подышит он на тебя, потрогает — и станет у тебя тело, как у людей, с кровью. И солнце тогда можешь видеть.

Русалочка (громко). И бессмертная душа будет?

Ведьма. Ну-ну, ишь ты какая скорая! Не будет бессмертной души. И кровь будет не теплая, как у людей, а холодная.

Русалочка (уныло). Так зачем же это мне?

Ведьма. А затем, что для человечьей души нужно человечье тело. Без тела, похожего на человечье, люди тебя к себе не пустят, и Человек, который пролил теплую кровь, не даст тебе души.

Русалочка. Ну хорошо, а потом, тетенька, когда будет у меня тело, — что же надо?

Ведьма. А надо, чтобы тебя люди крестили.

Русалочка. Что это, тетенька, — крестили?

Ведьма. Знак такой. Люди тебя им к себе примут, станет у тебя кровь теплая, и Человек даст тебе бессмертную душу.

Русалочка. Люди ведь добрые? Так я завтра и попрошу их, чтобы они меня крестили.

Ведьма. Погоди, глупенькая. Добрые ли они, нет ли, а только они тебя не крестят. Ты для них — нечисть.

Русалочка (печально). Нечисть?

Ведьма. Да. Они мало знают и потому многого боятся. Ты сначала ничего не говори им, ничего не рассказывай, чтоб не забоялись и привыкли. И все живи с ними, да грейся, тело на себя принимай. И вот, когда который-нибудь тебя... который-нибудь станет очень добрым к тебе, а ты к нему, — тут ты ему и откройся, и проси крещения.

Русалочка. Я ко всем добра.

Ведьма. Ну, это не считается. Когда особенно будешь добра, к одному из всех.

Русалочка. И он тогда согласится меня крестить?

Ведьма. Не знаю. Может, все-таки не согласится. Тогда у тебя не будет бессмертной души.

Русалочка. Тетенька Ведьма! Голубушка! Что ж это такое? И уж если не согласится — тогда никакого другого средства нет?

Ведьма. Тише ты! Лягушку даже испугала. И не перебивай, потому что времени у нас осталось едва-едва, какая-нибудь минуточка. Я тебе не говорила, что он не будет согласен. Я только говорю — может случиться... Ну, тогда и другое средство есть...

Русалочка (радостно). Правда? Есть? Есть?

Ведьма. Да только оно не по вас. Я вас, рыбки добренькие, знаю. Ну его пока, это средство, я тебе и не скажу. Ты это сначала испробуй. Что, все боишься?

Русалочка. Нет.

Ведьма. Видно, очень захотелось теплой крови да человечьей души?

Русалочка. Да.

Ведьма (долго и беззвучно хохочет, наконец, останавливается). Ладно. Очень ты, рыбка, забавная. Иди завтра. Помни: грейся, угревайся около них! Станут спрашивать, откуда ты — говори: забыла. Рассказывать тебе что станут — слушай.

Русалочка. Ты говоришь — их два в келье. К какому же мне сначала подойти, к старому или к молодому?

Ведьма. Все равно. (Подумав.) Лучше к молодому, у него сон крепче, успеешь надышаться. Да и строгий он к искушениям. Он спуску не даст. Проснется — во всю тебя изобьет. А тебе того и надо! Только бы до смерти не убил. (Хохочет.)

Русалочка (соображая, серьезно). Не убьет. Спасибо, тетенька Ведьма.

Ведьма. Не благодари, не благодари! Мне моя забава дорога. Коли понадобится что, девушка, так я недалеко. Я в тех местах травки собираю. Да! Чуть не забыла! Если тебя он совсем убить захочет — ты перекрестись, он уймется.

Русалочка. А как это? Что это?

Ведьма. Тоже знак. Я тебе не могу показать, как. А рассказать могу. Возьми три пальца... Не те, те! Ну, верно. Потом приложи их ко лбу, потом к груди, потом к правому плечу, потом к левому. Экая непонятная! Ну... так, так... Еще раз. Хорошо. Не забудь. А теперь, рыбка милая, торопись. Сейчас, сейчас солнце!


(Птицы подняли гам. Небо красное. Слышен колокол, чаще и немного громче, чем ночью. Русалочка хочет еще что-то сказать, но Ведьма махает рукою, и Русалочка прыгает в воду и скрывается. В ту же секунду выходит солнце. Ведьма смотрит на расходящиеся по воде круги и безмолвно хохочет, трясясь.)


Ведьма. Ишь прыгнула, словно лягушонок! Забавненькая девочка. Ну-ка, что мои монашки скажут. Я им всегда помогаю. Путь им указываю. Пускай бессмертную душу спасают. Их дело.


(Бредет в лес, продолжая смеяться и что-то бормотать. Колокол все громче.)


Тихо опускается занавес.



КАРТИНА ВТОРАЯ


(Раннее утро, туманное, без солнца. Лес. Вырубленная поляна. Направо — деревянная келья. Подальше виден угол часовни. Налево — узкая дорога, в конце которой чуть блестит озеро. Между открытой дверью в келью и стеной, в уголке, свернувшись в клубочек, лежит Русалочка. Лицо ее закрыто растрепавшимися, не очень длинными волосами. Около нее, наклонившись, стоит о. Пафнутий. Он в старенькой монашеской рясе, на голове скуфейка. Лицо у него маленькое, светлое, с морщинами. Седая борода, редкая, клинышком. Поодаль, опустив руки, Никодим, послушник. У него молодое, бледное, точно каменное, лицо со впавшими щеками. Густые, сжатые брови.)


О. Пафнутий. Живая! Живая девочка, Никодимушка! ведь ты ребенка чуть не убил! Едва дышит. Холодная какая. Девочка, а девочка!


(Русалочка молчит.)


(О. Пафнутий наклоняясь ближе и отводя ее волосы.) Право, чуть не убил. Что, если б мы крещеную душу загубили! Так-то, Никодимушка. И что тебе примерещилось? Со сна, что ли?

Никодим (ровно). Мне было искушение.

О. Пафнутий. Искушение! Что мы, святые, что ли, что нам будут искушения! Искушение-то еще у Господа Бога заслужить надо. Каким подвижникам были искушения, не нам чета! А ты возгордился — и ребенка, девочку несмысленную, человека живого едва не убил! Посмотри-ка сюда, какая девочка славная! Испугалась очень.

Никодим (делая два шага). О. Пафнутий, благословите прикрыть ее.

О. Пафнутий. Поди, поди, там у меня в келье на гвоздике ряска старая, короткая. Принеси сюда.


(Никодим уходит.)

Не бойся, девочка. Мы тебе зла не сделаем. Скажи, ты чья?
(Русалочка медленно подымает на него глаза и молчит.)

Как звать-то тебя? Крещеная ты?


(Никодим возвращается с рясой. О. Пафнутий неловко и ласково старается одеть Русалочку. Никодим отвертывается.)


Никодим. Креста нет.

О. Пафнутий. Ну что ж, потеряла, верно. Мы ей крест дадим.

Никодим. Нельзя, если не крещеная.


(Русалочка смотрит и слушает. При последних словах точно вспоминает что-то и, подняв руку, пытается сделать крестное знамение.)


О. Пафнутий (радостно). Видишь, видишь, крестится, крещеная! Божья душа. Говорил я тебе! А ты ее чуть было не загубил от гордыни от своей. Ты сядь, сядь, девочка. Не бойся. Вот теперь хорошо.


(Русалочка обнимает о. Пафнутия и прижимается к нему.)

Ластится, как ребенок. Говорить не говорит. Может, несмысленая. Верно, и к тебе так, по ребяческому разумению, ластилась, а ты — искушение! Ты немая, девочка? Умеешь говорить?

Русалочка (едва слышно). Умею.

О. Пафнутий (весело). Вот и благо. Скажи нам, не бойся, ты откуда пришла?

Русалочка. Я... не знаю.

О. Пафнутий. Как не знаешь?

Русалочка. Не помню.

О. Пафнутий. И не помнишь, чья ты?

Русалочка. Не помню.

О. Пафнутий. А звать-то тебя как?

Русалочка. Не помню.

О. Пафнутий. Ну вот, все «не помню!» Ты постарайся-ка, припомни-ка, припомни. Как тебя звали? Аннушкой, что ли?

Русалочка. Да.

О. Пафнутий. И то благо, коли Аннушкой. Так и мы тебя звать станем. Вот, вспомни-ка еще что-нибудь.

Никодим. Наваждение.

О. Пафнутий. Полно-ка, наваждение! Это Божье дитя. Бог ей разуму не дал, к блаженным приобщил. Она крестное знамение творит, а ты — наваждение. (К Русалочке.) Ты, Аннушка, не бойся. Дай я по головке тебя поглажу. Ряска-то не длинна?

Никодим. О. Пафнутий, благослови к обедне звонить.

О. Пафнутий. Постой, постой! У нас там хлеба не осталось? Принести бы: может, она поесть хочет. Хочешь поесть, Аннушка?


(Никодим молча скрывается и приносит хлеб. Русалочка берет хлеб из рук отца Пафнутия и ест с жадностью.)


Никодим. Ест, не перекрестясь.

О. Пафнутий. Ты Богу умеешь молиться, Аннушка?

Русалочка. Кому?

О. Пафнутий. Богу. Разве ты Бога не знаешь?

Русалочка. Бог? Нет, знаю. Который кровь свою за людей пролил?

О. Пафнутий (радостно). Слышишь, Никодимушка? Христа, истинного Бога нашего, знает! Знает, что Он, Батюшка, кровь за нас пролил. Блаженненькая, имя свое не помнит, а это помнит. Молиться-то Ему умеешь, знаешь какие молитвы?

Русалочка (тихо). Не знаю. Ты меня научи, расскажи.

О. Пафнутий. Научу, научу, девочка. Как же, надо молиться Царю Небесному. Коли ты заблудилась, мы тебе хлеба дадим, молитву тебе скажем, а потом домой тебя отведем, буде помнишь, где жила.

Русалочка. Я не помню! Не знаю! Я нигде не жила! Я здесь хочу жить, с тобой. Ты меня молитве научишь.

Никодим. Ее в лес надо выпустить.

О. Пафнутий (с укором). Опять ты за свое! Как это дитя в лес выпустить? Христос говорил: не мешайте детям приходить ко Мне, а я ребенка, голодного да холодного, в лес выгоню? Как хочешь, Никодимушка, а у меня рука не подымается. Мы дитя принять, обогреть, научить должны. Коли нет у нее дома — пусть с нами живет во славу Царя Небесного, Он же есть Покров, Сила и Милосердие!

Никодим (ровно). Аминь.

О. Пафнутий (гладя Русалочку по голове). Коли нет у тебя приюта, девочка, живи, Бог с тобой.

Никодим. Благослови, о. Пафнутий, к обедне ударить.

О. Пафнутий. Повремени. (К Русалочке.) Так молитв не знаешь, Аннушка? А что ж ты знаешь? Умеешь что-нибудь? Вспомни-ка.

Русалочка. Я... песни знаю. Разные песни я на поляне играла. Я тебе потом спою.

Никодим. Вместо молитв — игрища знает.

О. Пафнутий. Что ж? И песня молитва. Как кому дано. Чистой душе все чисто. Ты думаешь, жаворонок в поднебесье не молится Творцу? А ведь как звонко да весело заливается. Все земные голоса — Богу хвала. Иди, Никодимушка, Господь с тобой, благовестить время.


(Никодим подходит под благословение, не глядя на Русалочку, и удаляется по направлению к часовне.)


Вправду, Аннушка, не помнишь отца с матерью?

Русалочка. Отца с матерью? Не знаю. У нас все тетки... (Быстро.) У меня тетка была.

О. Пафнутий. Так. А где же она теперь?

Русалочка. Не знаю.

О. Пафнутий. Бедненькая ты! Родительской ласки не ведаешь.

Русалочка. Еще дядиньки были... Старенькие, как ты. Только ты лучше, добрее! Такого не было, — такого доброго! Я всегда буду с тобой. И молиться научи меня, дядинька! А я тебя песням своим, коли хочешь, научу!

О. Пафнутий (смеется). Ишь, какая шустрая! У нас свои есть песни, молитвенные. (Подумав.) А ты Никодима не бойся, Аннушка. У него душа Христу предана. Подвиг его строгий. Он послушание исполняет, а, верно, праведней настоятелей своих. Ему Господь в премудрости своей открывается, книги он святые читает, всякое слово Божие ему известно. А я по простоте Бога моего хвалю, былинки из земли подымаются, я слушаю и жизни радуюсь, о Творце думаю. Может, Господь не взыщет на моей простоте.


(Раздается удар колокола. О. Пафнутий крестится. Русалочка глядит на него и тоже крестится. Колокол звучит все громче, властнее и чаще. О. Пафнутий, незаметно для себя, начинает петь, дрожащим, старческим и тихим голосом. Русалочка чуть слышно вторит ему в конце, глядя на него и стараясь запомнить слова.)


О. Пафнутий.

Тебя хвалим, Творец земной и небесный,
Тебе славу поем, Вседержитель,
милосердие Твое, крепость и сила
благословенны да будут вовеки;
в Тебе свет, упование и жизнь,
да пройдет по земле Твоей имя Твое.
Тебя хвалим Творец земной и небесный.


(Колокол звучит.)


Занавес.



КАРТИНА ТРЕТЬЯ


(То же место в лесу, у кельи. Послеполуденное жаркое время. Около стены кельи, на камушке вроде скамьи, сидит о. Пафнутий и с усилием плетет лапоть. У начала просеки стоит Никодим, и, приложа руку к глазам, внимательно смотрит вдаль, в сторону озера.)


О. Пафнутий. Что там глядишь, Никодим? Что видать? Идет, что ли, кто?

Никодим (после молчания). Нет, никого. Только она, никак, опять купается.

О. Пафнутий. Аннушка? А пусть купается, Христос с ней. Время жаркое.

Никодим. Как ни взглянешь в ту сторону, — все что-то белеет на озере. Все она купается. Все ей жарко. И после вечерен купается. Звезды уж вчера затеплились, роса пала, а она — на озеро пошла. Все ей жарко.

О. Пафнутий. Нет в воде Божьей греха. Пусть дитя купается во славу Господню. Мысли у тебя какие-то, Никодим. Не разберу какие, а только неладные. Полно, не враг ли тебя смущает? Искушения-то нам посылаются невидимые, от нашего сердца.

Никодим (молчит, смотрит, потом опускает руку и делает два шага к Пафнутию). Нет, отче... А вот я вчера о нас с тобой думал. Жили мы в селении... Люди к тебе приходили. Ты им помогал, молился с ними. И возлюбил тебя Господь за святую жизнь, силу исцеления болящих тебе дал...

О. Пафнутий (испуганно, махая руками). Что ты, что ты! Остановись! Грех это! Какой я святой! Грешник я великий.

Никодим (не слушая). И захотел ты подвига труднейшего. Захотел от людей удалиться, от себя отречься, чтобы прямее молитва к Господу шла. И я того подвига жаждой возгорелся. Ты меня от себя не отринул, и принял я на себя послушание. В тишине мы жили, да в труде. А ныне люди нас нашли, и нет в нашем подвиге той сладости, да строгости. Как мыслишь об этом, отче?

О. Пафнутий (отложив лапоть). Ты про Аннушку? (Помолчав.) Вот что скажу тебе, Никодимушка. Ты не взыщи, я тебе по моей простоте скажу. Ты вот говоришь, что восхотел я подвига и сюда в келью удалился. Не знаю, Никодимушка. Я о том не думал, а страшны мне люди стали, страшно жить с ними. Какой я святой? Как смею исцелять? Впору мне свои грехи замолить. Здесь сердце мое веселится, и не труд мне здесь, а легкость великая. Может, ты лучше знаешь, может, это грех, а только любит мое сердце и солнышко, и воду, и былинку малую, и Господа Бога, все сотворившего, Ему Единому хвала во веки веков.

Никодим. Аминь. Отче Пафнутий, люди тоже создание Его. И если ты от людей отрекся не во имя труда тягчайшего...

О. Пафнутий. Я не отрекался от человеков, Никодимушка. Говорю тебе — страшно мне с ними. Страшно, очень их много стало. И удалились они от Господа, а мне, недостойному, не под силу их учить да наставлять. Это Христос меч принес на землю, а я только раб Его, я не учитель. Очень томилось сердце мое. Я, может, не от крепости, а от слабости моей, да любви, в пустыню ушел. Господь душу мою без хитрости сотворил, да не взыщет Он на моей слабости.

Никодим. Послушание я принял на себя не от любви, а от ревности.

О. Пафнутий. Знаю, Никодимушка, знаю. Твой подвиг строгий. Ты, может, куда достойнее меня. Тебе Господь разумом открывается. Всякое слово Божие тебе по книгам известно. Ты трудов для Господа не жалеешь. Да с тебя и спросится много, потому тебе много дано. Соблюдай в строгости свой подвиг, Никодимушка.

Никодим. Уединившись в Боге — от всех людских соблазнов мы должны бежать. А к нам пришел другой — и ты принял его.

О. Пафнутий. Это ты опять про Аннушку? Да разве она человек? Она — Божье дитя. Живет, как былинка, звездам да воде радуется. От нее разве страшно? Она совсем не человек.

Никодим. Может, и не человек.

О. Пафнутий. Что она тебе сделала? За что гонишь ребенка? Нет, неладные у тебя мысли, Никодим. Я — великий грешник перед Господом моим, а у ребенка душа чистая. Я ее тебе в обиду не дам. Как выгоню ее во имя Божье? Сам знаешь, сказано: милости хочу, а не жертвы.

Никодим. Сказано еще: кто не оставит мать свою, и отца своего, и дом свой и не пойдет за мной — тот недостоин Меня.

О. Пафнутий (грустно). Тебе книги разума больше открыты, чем мне. А все ж Аннушку ты у меня не обижай. Пусть живет.

Никодим. Благослови, отец Пафнутий, на колодезь за водой идти.


(В это время вбегает Русалочка, веселая, с мокрыми, распущенными по плечам, волосами. Она в той же старенькой рясе, в волосах у нее водяные травы, цветы. Она держит венок, сплетенный из круглых желтых купав. Она не замечает Никодима и прямо бросается к о. Пафнутию.)


Русалочка. Дединька! Добренький ты мой! Ты лапотки плетешь? А я на озере была. И посмотри-ка, дединька, я тебе... (Вдруг видит Никодима и останавливается, не смея продолжать.)

О. Пафнутий (поспешно). Иди-ка, Никодимушка, за водой. Ведерко у колодца. Во имя Отца и Сына и Святого Духа!

Никодим. Аминь.


(Подходит под благословение и удаляется.)


О. Пафнутий (ласково). Ну что, Аннушка? О чем задумалась?

Русалочка (проводив Никодима глазами, тихо). Я его боюсь, дединька.

О. Пафнутий. Полно-ка, чего бояться. Он зла человеку не сделает. Мы с тобой неразумные, а он слово Божье постигает. Нам не дано, а ему дано.

Русалочка (задумчиво). Я этого не знаю, дединька. А только у него глаза — как две свечки восковые, вот что у вас в часовне, чуть теплятся. А у тебя, дединька, глазки словно звездочки ночью. Я тебя не боюсь, а его боюсь.

О. Пафнутий. Ты Бога бойся.

Русалочка. А Бога я не боюсь. Ты сам сколько раз говорил, что Бог — добрый, добрее всех людей. Если Он даже добрее тебя — зачем же Его бояться?


(Садится около о. Пафнутия и начинает разбирать цветы. Потом вдруг вскакивает, с венком из желтых купав в руках.)


Дединька! Я и забыла! Ведь это я тебе на озере сплела! Посмотри, хорош?

О. Пафнутий. Хорош, хорош. Красивый. Божьи цветочки.

Русалочка. А примерь-ка! Дай я тебе надену.

О. Пафнутий (смеется). Что ты, что ты, затейница! На скуфейку, да венок!

Русалочка. Сам же сказал — Божьи цветы. Гляди, как хорошо! Ты совсем мой стал, в цветах! И скуфейка видна. По скуфейке, по краюшку, купавы озерные. Слышно тебе, как они пахнут?

О. Пафнутий. Водой пахнут, тиной. Ничего, хорошо пахнут.

Русалочка. А теперь я тебе песенку спою. Спеть? Так мне от этой воды, да трав, петь захотелось...


(Встает и становится перед ним.)


Вот, дедушка, песенка. Я тебе уж, никак, ее певала. А ты за мной подтягивай.


(Поет сначала тихо, потом все громче, с медленными, плавными движениями, как русалки в хороводе.)


      Вода в камышах колыхается. 
В небе загорелись зеленые звезды.
Над лесом луна подымается.
Смотрите, сестрицы, гаснут звезды!
Туман, как живой, извивается...
Туман — это наша душа водяная.
Он радеет и, тая, скрывается...
Туман — наша жизнь и наша смерть водяная.

В эту ночь все мы живы да радостны,
веселье наше — как лунный свет.
Давайте ж, перекликнемся,
все друг дружке голос подадим!
Мы, озерные, речные, лесные,
долинные, пустынные,
подземные и наземные,
великие и малые
мохнатые и голые,
все друг дружке о себе знать дадим!
О-йе! О-йе!
Отвечайте, братцы! Отвечайте, сестрицы!


(Во время конца песни слышно приближающееся пение Никодима, который возвращается с ведрами. О. Пафнутий и Русалочка сначала его не слышат.)


Никодим (за сценой).

Господу нашему Единому, 
Справедливому и Грозному,
вечная хвала и слава!
Благословенна испытующая милость Его,
благословенна карающая десница Его,
рабы Твои служат Тебе, Небесный Царь,
поют Тебе хвалу и славу.
Отцу — Сына на смерть пославшему,
Сыну — брань и разделение создавшему, —
хвала во веки веков.


(Русалочка умолкает, прислушиваясь.)


Русалочка (несмело). Это он о том Боге поет, о котором ты мне рассказывал?

Никодим (ближе).

Тебе, не мир принесшему, а меч, 
Тебе, кровью смерть победившему,
в силе и славе грядущему,
Тебе, Христос и Бог наш,
Хвала от ныне и до века!


Русалочка. Он кровью смерть победил, дедушка? Расскажи мне опять о Нем и о том, как Он дал людям бессмертную душу. Дедушка!


(Входит Никодим с полными ведрами. Глаза его опущены. Но у двери в келью он поднимает их, смотрит на о. Пафнутия и останавливается.)


О. Пафнутий. Ты что, Никодимушка?

Никодим. Цветы...

О. Пафнутий (немного дрожащей рукой снимая венок и улыбаясь). Это она... затейница... убрала меня. Божьи цветочки. Песни мне тут по детскому своему разуму играла. И убрала меня.


(Никодим молча смотрит на Русалочку. Она прижимается к старику и прячет лицо у него на плече.)


Никодим. Я слышал песни. Неподалеку был.

О. Пафнутий. Слышал? Ну, и благо. Чего ты, Аннушка? Чего прячешься? Полно, сядь. Что я тебе расскажу... А ты, Никодим, иди с Богом по своим делам.


(Никодим уходит. О. Пафнутий гладит Русалочку по голове. Она понемногу подымается и садится у ног старика.)


(О. Пафнутий после молчания.) Да. Ты не бойся, девочка. Тут греха нет, что ты песни играла. Ты — дитя неразумное. Как умеешь — так Бога и хвалишь. (Помолчав.) Только песни-то у тебя, сколько я ни слышал, все какие-то... ночные...

Русалочка (грустно). Да. У меня все ночные.

О. Пафнутий. А ты тоже и молитвам учись. Молитвы с тобой станем петь. Бог таких, как ты, любит.

Русалочка (с удивлением). Любит? Что это такое, дедушка?

О. Пафнутий. Что что такое? Христос возлюбил людей и пролил за них кровь, чтобы им спастись.

Русалочка. Про кровь я знаю, дедушка, и про Христа ты много мне рассказывал; а только этого слова я как будто не слышала; и не понимаю.

О. Пафнутий (смеется). Любви-то не понимаешь? Былинка ты моя неразумная! Вот, пойми, отчего Христос за тебя кровь пролил, тогда и любовь поймешь.

Русалочка (печально и серьезно). Он за меня не пролил крови, дедушка.

О. Пафнутий. Что? Что говоришь, неразумная? Грех это великий. Как за тебя не пролил?

Русалочка (глядя в сторону). Кровь только за кровь.

О. Пафнутий. Не пойму я тебя. Давай-ка лучше молитву споем.

Русалочка (решительно). Нет, дедушка! Ты мне вот что скажи сначала: была бы я некрещеная, души бы тогда бессмертной у меня не было?

О. Пафнутий. Как так? А младенцы, после рождения умершие? Они ангелами возлетают к престолу Бога. Человек рождается с несмертной душой. Христос своей смертью победил смерть человеческую.

Русалочка (точно про себя). Человеческую! (К о. Пафнутию.) А все-таки ты бы крестил меня, дедушка, кабы знал, что я некрещеная?

О. Пафнутий. Да ведь ты крещеная. Крестное знамение творишь, имя твое христианское.


(Русалочка плачет.)


(О. Пафнутий испуганно.) О чем ты, Аннушка? А? Что ты, детка? Вот, сколько времени ты у нас живешь, печальной ты точно бывала, а слезинки у тебя ни одной никогда не видал. Что ж это?

Русалочка (сквозь слезы). Я и сама, дедушка, не знаю, что это. Ты не оставляй меня. Ты поговори со мной.

О. Пафнутий (неловко стараясь вытереть ей глаза своим широким рукавом). Ну-ну, полно. Я ли тебя оставлю, девочка? Я тебя так жалеть стал, так жалеть стал, ну, словно ты мне родная. Как будто и грех оно, потому что мы — отшельники, Никодим говорит — от всего земного должны мы отречься. Да не могу я моей радости победить. И вросла ты, девочка, в мое сердце, дочка ты моя богоданная! Хитрости в тебе нет человеческой, мне с тобой не страшно. Не плачь, девочка. Ты скажи, где тебе больно? А я душу тебе готов отдать.

Русалочка (вдруг порывисто обнимает его). Душу? Мне, душу? Ты так сказал, дединька?

О. Пафнутий (нерешительно улыбаясь). А на что тебе моя душа? У тебя своя есть.

Русалочка (тихо). Я тебя не поняла, дединька. Я не про твою душу спрашивала. Я думала, вот как ты добр стал ко мне перед всеми особенно, я и думала, что ты согласишься мне душу дать. Потому что у меня нет души, дединька.

О. Пафнутий. Нет души? С нами сила крестная! Что ты, Аннушка? Что ты, милая?

Русалочка. Нет у меня души? Нет, понимаешь? Человек, Христос, Бог — пришел только для людей, а для нас не пришел. Он забыл нас! Да нет, не забыл, потому что Он нам своей смертью смерть принес! Были мы бессмертные, а как пала на нас Его кровь — стали мы умирать. Точно выжгла она нас!


(О. Пафнутий смотрит на нее в ужасе и крестится.)


Русалочка (продолжая). Чего боишься меня? Не бойся. У тебя бессмертная душа, а у меня нету. Я, может, тоже, как ты, за тебя душу отдала бы, потому что и ты мне — близкий; такой близкий, что и назвать тебя не умею... А только нет у меня души, и некому и не за кого ее отдавать. Нет у меня отца ни земного, ни небесного.

О. Пафнутий. Я не боюсь тебя, дитя. Как сказал, так и есть. Ты в мое сердце вросла. Скажи отцу все, что мыслишь и знаешь.

Русалочка. Да, я скажу. Надо сказать. Ты послушай.


(Входит Никодим и останавливается у дерева. Ни Русалочка, ни о. Пафнутий его не замечают.)


Кровь — мою душу выжгла, а желания моего во мне не выжгла. Я там родилась (указывает вдаль по просеке), там, на озере, из воды вышла, из тины. Много там нас, живых, смертью умирающих, бескровных. Люди нас презирают, нечистью зовут. Мы ведь в туман растаем, и конец всему. Господь презрел их, думают люди, — как же нам их не презирать? Только, скажи, если Бог хотел убить нас, зачем Он нам желанье бессмертной души оставил? И такое желанье, такую волю, какой противиться нельзя?

О. Пафнутий (тихо). Нельзя? Так, может, это Его воля? Может, не твоя воля, а Его? Может, зовет Он тебя, чтобы ты навстречу Ему шла? Как же Он, Благой, сделает, чтоб на Его волю ответа не было? Коли воля Его, чтоб ты душу бессмертную себе желала, стало быть, хочет Он ее тебе дать. Молись Ему, дитя.

Русалочка (радостно). Дедушка! Я так и думала! Ты мне о Нем рассказывал, а я тогда все думала. Ты меня и молиться научил. К тебе я и пришла оттуда, с озера, чтоб ты меня молиться научил. Но сказали мне — и правда это — что не будет у меня бессмертной души, пока человек... вот такой, как ты... знака не даст мне. И как положит он на меня знак — станет у меня кровь теплая, как у него, и дастся мне бессмертная душа.

О. Пафнутий (строго и серьезно). О каком знаке говоришь?

Русалочка. Крести меня... дедушка.


(Никодим делает несколько шагов вперед.)


Никодим. Господь справедлив и грозен. И пути Его неисповедимы.


(Русалочка в ужасе отстраняется.)


О. Пафнутий (растерянно). Ты здесь был, Никодимушка? Слышал, что дитя неразумное говорило? Может, привиделось ей. Так-то. Чудны дела Твои, Господи. А только всей веры давать нельзя. Она и сама не знает, что говорит.

Никодим. Отче Пафнутий, все, что говорила она о себе — истина. И давно открыта она была моему разуму. Ты ли не веришь?

О. Пафнутий (с усилием). Что ж? Коли и правда, — не ясен ли путь наш? Как не сотворим волю Пославшего ее и нас?

Никодим. Что говоришь, отче? Кто посмеет принять отринутое Господом? Или не знал Он, что творил, когда принес жизнь человекам и во мрак послал тварей нечистых? Как преступим законы небесные? Ужели посмеешь пса крестить? А пес чище порождения сатаны, самим Господом смертью запечатленного. Знаешь ли, что книги святые говорят об этом?

О. Пафнутий. Не знаю, Никодимушка. Я книг не знаю. Нет у меня для книг святых разума. А только мнится мне, — нельзя душу проклясть, если она для Бога родиться просится. Спасти ее надо.

Никодим. Сказано в книгах разума Божия, что преступивший закон да погибнет. И ежели сотворишь кощунство над таинством крещения — смертию умрет душа твоя. Нет прощения преступившему закон.

Русалочка (с отчаянием). Дединька! Что он говорит? Ты свою душу погубишь? У тебя не будет души? Дединька, миленький ты мой...


(Хочет броситься к нему, но Никодим останавливает ее, подняв руку.)


Никодим. Именем Единого Царя Небесного, за нас на кресте умершего и воскресшего в третий день, — заклинаю тебя, создание врага, — отыди в свое место. Для Господа была ты недостойна ни плоти, ни духа... Не нам, рабам Его, судить и исправлять дела Его.

О. Пафнутий (вставая). Брат Никодим! Обет послушания твой не разрешен, а ты волей его на себя принял. Ревность твоя велика, книги разума тебе открыты. Но зачем печешься столько о душе моей? Ужели я не волен сам о ней думать? Не волен потерять ее, ежели усмотрю справедливым? Всех не помню слов Божиих, а эти помню: ищущий спасти душу свою — потеряет ее. Оставь нас теперь, брат. Иди. Во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Никодим (после молчания, с усилием). Аминь.


(Уходит медленно, не спуская глаз с Русалочки, которая дрожит. О. Пафнутий провожает его глазами, потом садится на камень, пригорюнившись, и задумывается.)


Русалочка (просто). Дединька, ты меня не бойся. Скажи только, это правда?

О. Пафнутий. Что, милая?

Русалочка. Что Бог отнимет у тебя твою душу, если ты мою спасешь? Он, Никодим, сказал сейчас...

О. Пафнутий. Не знаю я. Никодим знает, слово Божие ему открыто, он Писание постиг. А я по своему простому разумению сужу. В книгах мне читать не дано. Может, и его правда.

Русалочка. Ты веришь? Ну, значит, правда.

О. Пафнутий. Может, и погублю душу.

Русалочка. Нет, дединька. Коли правда — так я лучше пойду. Куда он мне сказал — туда и пойду.

О. Пафнутий (встрепенувшись). Куда, глупенькая?

Русалочка (махая рукой вправо). Туда, в озеро. Тебе нельзя крестить меня. Нельзя душу губить.

О. Пафнутий (ясно). Послушай меня, детка. Вот что я тебе по простоте скажу. Где правда — я не знаю, погублю ли душу — Его святая воля! А только не могу тебя отпустить. Так жалею тебя — что не осталось больше сил никаких. И ты, детка, против меня не иди. Не могу душу не отдать, коли Бог берет. Пожалел тебя очень. Я уж тебя крещу, дитя.


(Русалочка хочет что-то сказать, но плачет.)


О. Пафнутий (продолжая). Я тебе о Христе рассказывал, я тебя молиться Ему учил, не мне тебя от Него гнать.


(Слышен удар колокола. Русалочка вздрагивает.)


Ну, чего ты? Это Никодим к вечерни ударил. Время. Ты теперь, девочка, в часовню не ходи, здесь побудь. Вот хоть у кельи посиди. А потом, как отойдет служба, так и пробирайся с Богом к часовне. Смотри, не запоздай. Я поджидать буду. После вечерен тебя и крещу.


(Обнимает и целует ее.)


Ну, не надо плакать, дочка. Радоваться будем. И да совершится святая воля Его. Дай я тебя благословлю. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Вот так. Скажи «аминь».

Русалочка (едва слышно). Аминь.


(Становится на колени и целует ему руку, плача. Когда о. Пафнутий удаляется, она падает ничком на землю. Волосы закрывают ей лицо. Колокол звонит редко и мирно. Темнеет. Между деревьями виден молодой, еще розовый, месяц. По просеке идет Ведьма, закутанная, шевеля длинным желтым лицом. В руках у нее пестрядинный мешок с травами, которые она иногда срывает, наклоняясь. Она подходит ближе к лежащей русалочке, останавливается над ней и беззвучно смеется, трясясь.)


Ведьма. Эка забавушка-то! Славно загорелось, с дымом, с треском! (Громче.) Здравствуй, рыбка! Признаешь?

Русалочка (приподнимаясь и отстраняя волосы, испуганно). Кто тут? Вечерни отошли? Это ты, дединька?

Ведьма (смеется). Не дединька, а ведьминка! Немножко не угадала. На что тебе дединьку? Еще не пора креститься. Еще Никодим звонит.

Русалочка (садится и оглядывается вокруг). А, это ты, тетенька Ведьма. Я тебя было не узнала. Темно уж. А креститься я не буду. Не отошли вечерни. Успею.

Ведьма. Что успеешь?

Русалочка. А уйти.

Ведьма. Куда это собралась, девушка?

Русалочка. В озеро.

Ведьма. Ныне, пожалуй, в озере-то потонешь. Не прежняя ты, рыбка. Кровь у тебя не теплая, да плоть крепкая. У людей нажила. Поостерегись озера-то.

Русалочка. А мне все равно.

Ведьма (смеется). Шалишь, не обманешь! Будто совсем решилась? Не хочешь больше бессмертной-то души? И кто тебе сказал, что так уж наверно дединька твой свою душу потеряет, коли тебя крестит? Этого, друг, наверное знать нельзя. Так расхотелось души-то?

Русалочка (с отчаянием). Что ты меня мучаешь? Что тебе надо? Не хочу я, не могу я, если он не наверное не потеряет душу, если может быть потеряет! Зачем ты раньше мне не сказала?

Ведьма. А потому, что если б я тебе тогда сказала: смотри, человек, что согласится тебя крестить, может быть, свою душу за твою потеряет... ты бы мне тогда: ну что ж, ведь он добрый! — А теперь... Глупая ты голова! Разве я не вижу, как тебе томно? Я тебе помочь пришла, а ты меня коришь.

Русалочка (недоверчиво). Помочь? Как же ты мне поможешь?

Ведьма. Вишь ты, гордая какая стала! От людей про Человека узнала, так мне уж и верить не хочешь.

Русалочка. Ну, так говори скорее, если дело.

Ведьма. Не зазнавайся, девушка. Кабы не забава не моя, я бы тебя тут на полдороге и оставила. Будешь куражиться — и впрямь оставлю.

Русалочка. Да говори, тетенька Ведьма.

Ведьма. Вижу я, все вижу. Он-то согласен тебя крестить... А ты лучше в озеро. А бессмертная-то душа, видно, еще нужнее тебе стала...

Русалочка. Что мучаешь меня понапрасну?

Ведьма. Ну, не буду, не буду. Помнишь, девушка, говорила я, что коли не согласится старик тебя крестить, — так и другое средство есть? И без крещения можно бессмертную душу получить.

Русалочка. И дединькина душа не погибнет?

Ведьма. Ни-ни! Еще венцом от Того, от... Человека, прикроется. Так все люди будут говорить.

Русалочка (складывая руки). Тетенька! Благодетельница! Научи ты меня! Я теперь ничего не боюсь. Я на все пойду.

Ведьма (смеется). Вижу, много ты, рыбка, переменилась. Только смотри, заранее не хвались. Может, и забоишься. Я для тебя средство припасла. Тут оно у меня, в мешке. Да постой, чуть не забыла. Оно не на каждый случай, средство-то, годно. Ты мне скажи сначала, ты вправду этого старика любишь?

Русалочка. Как... люблю?

Ведьма. Ну, как люди любят. Детей своих любят, отцов любят, матерей, братьев... друг друга подчас.

Русалочка. Да слова-то я этого не понимаю, тетенька.

Ведьма (с удивлением). Неужто старик тебе не объяснил?

Русалочка. Нет, он говорил слово. Христос, говорит, любил людей... Я не поняла.

Ведьма. Ну-ну, ты мне Того... Человека-то... не называй. Вот старик глупый! Такого слова не объяснил. Придется мне с тобой толковать. Слушай. Любить — это ежели другой для тебя дороже самого себя сделается. Смотришь на него — и радостно тебе, а если ему хорошо и весело — так и тебе хорошо и весело.

Русалочка (слушает с жадностью). Да, да!

Ведьма (продолжая). И ты, если любишь кого, ничего для него не пожалеешь, от себя возьмешь и ему дашь. А если больно ему — тебе от его боли еще больнее. А если смерть к нему идет — ты сама за него смерть примешь, чтобы ему не умирать.

Русалочка. Тетенька! Милая! Спасибо тебе! Все я поняла! Все я знаю, вот точь-в-точь... Только слова и не знала! И еще, тетенька... (тихо и внятно) — еще, если я люблю кого, и слышу — Он зовет меня, хочет меня... не могу я не идти к нему!

Ведьма (замявшись). Ну это... Это уж ты... опять про Того. Я тебе про человечью любовь говорила. Так вот теперь ты знаешь, ну и скажи, любишь ли старика? Потому если не любишь, — вот как я тебе говорила, чтобы от пылинки, если сядет на него, было тебе больно — тогда средство не годится.

Русалочка. Дединьку я не люблю? Знаешь ты, тетка Ведьма, зачем спрашиваешь! Ведь я в озеро пойду, коли без моего озера душа у него умрет. Я все назвать его хочу, как сижу с ним и слушаю, отрадно мне с ним и тихо, и только вот назвать не умею, и от этого больно. Я вся в нем, точно родилась от него, и худо у нас с ним одно, и благо одно. А если случится, что от моего худа ему будет благо — так неужели не возьму на себя худа, и не будет оно мне благом?

Ведьма. Ну, ладно. Обрадовалась. Отворила я тебе плотину. Ишь ты, прижилась с людьми-то, любить стала! Да это тебе на руку. Вот средство-то, девонька.


(Вытаскивает, не торопясь, из мешка нож с очень длинным и тонким лезвием. Лезвие гибкое, стальное, с красноватыми, яркими отблесками.)


Русалочка. Что это?

Ведьма. А нож. Такой нож славный. Просто даже удивительный. Ты вот его возьми, да после вечерен и ступай к часовне. Старик-то тебя когда, — после вечерен хочет крестить? Он, значит, на паперти поджидать будет. Он тоже старик упорный. Ты его не уговоришь. Сказал — хочет крестить — ну и покрестит, и не оглянешься. И душу — кто его знает — может, и потеряет из-за тебя.

Русалочка. Сказала я, — не буду от него креститься! Так что же, тетенька, не пойму я...

Ведьма. А ты не перебивай. Слушай. Подойдешь к старику своему — не давай ему заговорить, и сразу его этим ножом и ударь. Вон у тебя руки-то какие сильные. Ударь его, да чтоб поглубже нож вошел, и как брызнет на тебя кровь его, так сразу в тебе все переменится, станешь, как люди, теплая, и войдет в тебя душа. Ну, поняла? Чего глядишь? Экая бестолковая!

Русалочка (медленно). Это... чтоб я... дединьку убила?

Ведьма. Ну, да. Чтоб его кровь, твоей рукой пролитая, тебя коснулась. Душу ведь его ножом убить нельзя. Душе его от этого еще легче будет. Твоей, может, тяжело. Люди говорят, что... Он не прощает тому, кто прольет кровь. Он и будет мучить твою душу в наказание. Так люди говорят.

Русалочка. Нет... Верно не так. За что мучить? Ведь была пролита Его кровь ради людей... А если человеческая — ради Него?

Ведьма. Ну, я этого ничего не знаю. Люди говорят. Я тебе сказала, — а там не мое дело. Выбирай, что хочешь. Крестись, а то в озеро иди, без души. Тебе виднее.

Русалочка (глядя в сторону). Ну хорошо... А только... тетенька! Пожалей меня! (Почти кричит.) Как же убью его, когда его боль — мне своей больнее? Как сама пойду на такое мученье? Ведь люблю я его, точно я в нем живу, точно родилась от него, точно его кровь — моя кровь! Да нет, не то! У меня слова такого нету, какое нужно для этой боли! (Бросает нож, он тихо звенит.) Нет, я лучше в озеро. Уйди ты от меня! Я в озеро пойду. (После минутного молчания.) Вот и легче стало.

Ведьма (тихонько смеется). Я знаю, рыбка, что легче. Куда легче в озеро-то. Я тебе ведь это так сказала, насчет ножа. Я знаю, какой тут труд; его еще ни один из людей, да и никакая другая тварь, не смогли на себя принять. Твари-то, вот как ты в озере была, не могли, потому что они любви не знают. Люди знают — да от муки не могут. А без любви средство-то не годится.

Русалочка (повторяя). Не годится?

Ведьма. Нет. Хочешь жизни вечной — заслужи ее мукой черессильной. Да, может, как люди говорят, и будет она, мука, — вечная, коли нет прощения за кровь.

Русалочка. Это мне все равно. Я не знаю. И если Он хочет моей бессмертной души, чтобы мучить ее — не все ли равно? Он хочет.

Ведьма. Да сил не дал. Потому, что нет таких сил ни у кого, чтобы исполнить. А средство есть. Справедливое средство. Кровь за кровь. За тебя кровь не пролилась, и нет у тебя ни крови, ни жизни. Прольется кровь — и сожжет твою смерть. А только сил на это нет у земных тварей.

Русалочка (медленно поднимает нож и смотрит на него. Говорит тихо, почти про себя). Благословил меня... Крещу, говорит, тебя, дитя. И не надо плакать. Радоваться, говорит, будем...

Ведьма. Ну, давай-ка нож. Я ведь, признаться, так только его принесла, поглядеть на тебя хотела. Видала я тоже таких-то. Давай. Коли в озеро пойдешь, так нам по дороге. Сестрицы да тетки, никак, уж выходят. (Присматривается.) Месяц ранний. (Помолчав.) А то креститься иди. Давно уж звона-то не слыхать.

Русалочка (не слушая и делая несколько шагов по сцене с ножом в руках). И еще что-то сказал, на прощанье. Сказал, а потом сейчас и благословил. Ручка у него такая худенькая, старенькая... Как это он сказал?

Ведьма (хохочет). Ну, и забава! Совсем ты, девушка, не в себе. Бормочешь невесть что. Давай, говорю, нож-то сюда.

Русалочка (радостно вскрикивает). Вспомнила, вспомнила, что он сказал! «Да свершится святая воля Его!»


(Убегает направо. Ведьма глядит на нее с изумлением и перестает хохотать.)


Ведьма. Вот непутная девка-то! Чего ее разобрало? Посеет там нож где-нибудь, тут не до забавы. Хороший такой ножичек. Подождать, не вернется ли. Да куда! Теперь старик ее непременно крестит. Уж сразу в озеро не пошла, так не пойдет. А ведь тоже, хорохорилась. (Садится на кочку.) Отдохнуть. Не подойдет ли. Ножичка жалко. Хороший ножичек, недержанный.


(Не смеется, вздыхает. Иногда кутается в тряпки. Небо сильно темнеет, но на земле светло от золотистого, со свежими тенями, молодого месяца. Видно, как вдали, над озером, мелькает что-то белое. Чуть слышно, с ветром, доносится не то пение, не то шелест листьев.)


   Песня (очень тихо). 

Вставайте! Вставайте!
Спешите! Спешите!
Над озером небо.
В озере небо.
Где конец небу верхнему?
Где конец небу нижнему?
Спешите! Спешите!


(Едва существующие звуки заглушаются голосом Никодима, тоже очень издалека, но немного яснее, и с противоположной стороны. Никодим почти не поет, а говорит.)


Голос Никодима.

Ты милостив, Господи,
долготерпелив и многомилостив,
но придет час гнева Твоего,
падут перед лицом Твоим незнавшие Тебя,
и прольется на них ярость Твоя.
Прострешь десницу Свою
и разрушишь землю и небо...


(Умолкает. Тотчас же слышно, как шелест листьев, пение с озера.)


Где конец небу нижнему?
Где конец небу вышнему?


Ведьма (сердито кутаясь). Тут покою кругом нет. И эта нейдет. Чего она, бешеная? Просто опаска меня взяла. Забава, нечего сказать! И шум кругом. Совы, что ли, кричат. (Молчание.) Плетется. Чтоб ей разлететься, каверзной!


(Ведьма встает. Из глубины, справа, очень медленно, выходит Русалочка. Лицо ее спокойно, руки опущены.)


Где нож? Нож отдай!


(Русалочка молчит. Ведьма всматривается в нее и пятится назад.)


Ты...

Русалочка (спокойно). Я не могу говорить с тобой. Уйди.

Ведьма. Уйду. Уйду. (Кутаясь в тряпки и отступая.) Победил... Человек.


(Отползает за дерево и там сразу пропадает. Русалочка стоит неподвижно, слегка прислушиваясь. Когда входит Никодим, она оборачивается к нему. Никодим идет быстро, но останавливается вдруг, в правом углу сцены, далеко от Русалочки.)


Никодим (громко, срывающимся голосом). Ты... свершила злодеяние? Ты пролила кровь?

Русалочка. Я.

Никодим. Ты отца убила?

Русалочка. Душа его жива.

Никодим. Кровь мученика вопиет к небесам. Будь же ты отныне и до века про...


(Русалочка подымает руку, Никодим останавливается.)


Русалочка. Я теперь — как ты. Свершилась не моя воля. За меня пролилась кровь.

Никодим. Чаша терпения Господня переполнена. Святая кровь...

Русалочка. Да, святая кровь. А та, что за тебя пролил Бог — разве не святая?

Никодим. Нет прощения твоей душе. Нет предела гневу Господню. Тебя ждут вечные муки.

Русалочка. За муку ли даст Он, Чью волю я творила, вечные муки? За то, что ради Него я пролила кровь, которая была мне дороже своей? Он знает — дороже своей! Где человек, что боялся бы мук после моей муки? Я ничего не боюсь. Я шла к Тому, Кто звал меня, Кто дал мне самый трудный из всех путей, — и Он встретил меня.

Никодим (отвертываясь и закрывая лицо, бесстрастно). Моя рука да не коснется тебя. Но завтра...

Русалочка (радостно). Ты слышишь колокол? Нет? А я слышу. Некому звонить. Он сам звонит.


(Очень слабые удары колокола, слитые с далеким пением на озере, таким далеким, что не слышно слов.)


Никодим. Завтра узнают люди о смерти святого и придут сюда. Кровь вопиет о мщении. Люди тебя убьют. Мучения ждут тебя, — твое тело и твою душу.

Русалочка (глядя ему в лицо, ясно). Мне все равно.


Занавес



1900

Примечания:
Святая кровь. Драма. Альманах «Северные цветы на 1901 год, собранные книгоиздательством "Скорпион"». М., 1901.
Источник: Гиппиус З. Н. Собрание сочинений. Т. 4. Лунные муравьи: Рассказы. Пьесы. — М.: Русская книга, 2001. — 528 с., 1 л. портр.