Отчего свобода, такая сама по себе прекрасная, так безобразит людей? И неужели это уродство обязательно?

Зинаида Гиппиус, Дневники, «Синяя книга»

Зинаида Гиппиус. Дневники, воспоминания

Воображаемое

(1918)


461


...уверенность в невидимом как бы в видимом,
в желаемом и ожидаемом как бы в настоящем.


Да, я еще должен тут подумать. Я еще тут что-то не понимаю. Т. е. не разложил по нужным для меня полочкам, — что делать, при всех моих «сверкающих мечтаньях» — я методист. Итак — об этой истории и МС. — будет ниже. А пока я хочу поговорить о другом, что очень важно и очень трудно выразимо с ясностью, хотя дело идет еще только о данном.

Надо знать, и не обманываться, что духи земли (служители возвращения, «земле — земное») очень сильны, они стоят вокруг сплошной стеною, плотно, они со всех сторон охраняют входы; они за «время», главным образом; но они даже не против «вечности»: они против всякого сближения, соединения времени с вечностью.

Эту плотную стену «действительности» я тебе сейчас покажу.

Человек, когда он просыпается к своему человечеству, тотчас открывает в себе именно это, божественное, стремление соединить время и вечность. И начинается борьба с духами земли. Человеку дано на земле великолепное оружие для борьбы, меч обоюдоострый — Любовь. Земные духи знают опасность, поэтому именно здесь у них все предусмотрено, устроено все, чисто-земные условия и обстоятельства на одинаковом учете, и так называемые «благоприятные» (человек обманывается, радуясь им) — равно умеют они оборачивать в свою сторону. Вот это надо запомнить, что равно.


«...И грешную, и чистую любовь
соединить в единственной и вечной?»


462


О, нет! Как раз этого-то они и не хотят. Как раз этого. Они позволяют любви быть и менее грешной, и более чистой, — земной — только земной любви. Но пусть она, любовь, со всей «скалой» своей относительности, остается в пределах земли, в одной первой реальности. Пусть будет и «вечная» любовь: им до нее мало дела, лишь бы она была целиком вынесена за борта первой реальности.

Они позволяют Данте иметь Беатриче. Пусть имеет! Им даже выгодно, если Данте этим утешается.

Но в своей области они позаботятся по-своему и о Данте, и о Беатриче, каждого поженив и устроив. Иногда им удается поженить их друг с другом. В этом случае и забортная «вечность» исчезает, да так незаметно, что Данте не успевает опомниться и пожалеть об утраченном, забывает ее изнутри, как будто ничего и не думал, не чувствовал никогда. Исчезает влюбленность, т. е. соль любви, острость этого меча; духи знают, что именно тут начало опасности; поэтому у них и предусмотрены все решительно «обстоятельства», устроены так, чтобы в первую голову уничтожалась влюбленность, если она не выносится за борта жизни и плоти (где — пусть будет, неважно).

Вообразим «обстоятельства» самые блестящие и людей очень искренних притом. Беатриче не умирает. Данте не женится ни на ней, ни на другой. Они в здешней гармонии возраста телесного и духовного. Пространство также находится в их физической воле. Очень приблизительно, конечно, — но представим себе Тургенева и m-me Виардо. Казалось бы! Но духи земли не испуганы. Принимаются за свои испытанные средства. Любовь знает, что такое разлука, и не хочет ее, даже мимолетной? Пожалуйста! Живите в здешней близости сколько угодно! Духи земли выдвигают свое: привычку. Пусть Беатриче все так же прекрасна — для Данте ее красота делается незаметно таким же пустым местом, каким была бы любая некрасота. Обыденность побеждает слабое сердце человеческое, дает ему иллюзию (я подчеркиваю, что иллюзию) достижимости одного «я» другим я. Происходит или остановка, или движение по плоскости. В обоих случаях соль Любви расселяется, жало вырвано, круг замкнут, сила динамическая делается статической, — «земле — земное».

Но допустим, что Любовь ранее конца увидала опасность. Ради своего спасения она хватается тогда за разлуку, за земной компромисс. «Что ж делать», она отлично знает,


463


что «в разлуке вольной таится ложь», она идет и на боль и на ложь, — «что же делать!»

Увы, я не вполне знаю почему — но знаю, что этот жалкий паллиатив «подогреванья» не удается, и уже достойнее погибнуть, не мечась и за него не хватаясь.

Разлука таит в себе кучу возможностей, обширное поле для работы духов земли. Забвенье (тоже своего рода привычка), соблазн обманной внешней новизны, — последний провал подмены субъекта объектами, единства — множественностью. При этой замене субъект исчезает и из прошлого, ибо он не может сосуществовать в любви с объектами. Или только субъект, и уже нет объектов, или обратно.

Так вот, прежде всего: никакие «хорошие обстоятельства» не помогут в борьбе за Любовь, для духов земли все обстоятельства абсолютно равны, одноценны. Если бы мне было 20 лет — опасности лишь несколько перегруппировались бы, но все остались бы и даже общая линия и приемы духов земли ничуть не изменились бы.

Что же, нет выхода? Или я его не знаю? Не знаю... может быть, не знаю, но кое-что прочувствую. Прежде чем касаться каких бы то ни было «прочувствий» — надо увидеть данное, вот это плотное кольцо духов земли, сомкнувших ряды. Не о чем и мечтать, если приуменьшаешь силы врага. А я еще тут едва их наметил, их великолепного разнообразия я и не коснулся.

Чтобы кончить пока — скажу, что у нас есть лишь одинокие таинственные символы, легенды, знаки, намеки на полудостижения. То непонятные, то смешные образы. «Он имел одно виденье»... это уже выше Данте, дальше Данте. Духи земли успели его лишь заклеймить печатью безумия (успели все-таки). Есть еще внешне почти смешной и внутренно-бездонный образ (см. Влад. Соловьева «Смысл Любви», том 11-ый) — образ Филемона и Бавкиды. Тут опять дальше Данте и даже, по какому-то, дальше Рыцаря Бедного.

Хотя все это — еще мгновенные круги, и ни один не «вытянут в черту». А если всё секрет тут, в круге (нужном) — и его черте?

Трактат мне надоел, вернемся к нам. Вы уехали — и в этот момент я особенно грубо почувствовал свою несвободу от <тебя>. Я не знаю, как я к этому отнесусь. Все дело в вас. Я так хорошо знаю себя, знаю, что могу сделать с собою решительно все, что захочу (и потому не интересуюсь сейчас собой) — но я <не знаю тебя>.


464


Чуть-чуть разве больше, чем вы себя знаете. Впрочем, это «чуть-чуть» относительно, и может казаться огромным...


Четверг

Сегодня меня так перебили и так все внесены в другой круг бытия (даже в два других круга) — что не соберусь с мыслями и не сразу вспоминаю, что хотела сказать вам вчера. Кажется, нечто резкое, и потому хорошо, что оно забыто. В нужный момент вспомнится. Да, о той странной двойственности в вас, которую я с любопытством наблюдаю. Безволие — и стержень, какой-то упор — и бездонная внешняя беспомощность. Пробелы, даже провалы, сознания — и вдруг удивительная, верная, надежность настоящего понимания. Чуткость к слову, громадная способность к стиху — и косноязычие души, когда она не находит слов для выражения себя... вернее, косноязычие не души, а мысли. Смешение робости со смелостью, смешение честолюбия (мало) с тщеславием (много). Младенчество — и взрослость. При умении перескакивать забор без разбега — беспардонная женственность, не слишком ли женственности? Нежная доверчивость к людям — до незрячести, до... я бы сказал, до безвкусия, при том несомненном природном «вкусе», который я очень ясно ощущаю. Иногда я думаю: ему вредна мама и была бы полезна очень молоденькая и совершенно беспомощная жена. Вы уже очень много знаете об ответственности, но ее — еще не знаете. Это придет (мне хотелось бы поскорее). История с С. меня так изумила потому, что я именно ее, именно с таким, не ожидала. Это убедило меня, что несколько увлеченно, без объективности, смотрела только на одно в вас: на вашу подлинную подоплеку, на ту вашу étoffe1, которая в вас очень доброкачественна (это несомненно) и уже я сама воображала на ней возможные и — невозможные узоры. Оказывается, на ней возможные и невозможные (с моей неверной точки зрения). Так как я не могу все-таки не видеть полной доброкачественности, то надо признать, что я чему-то научилась. «Любовь» к МС. — это, однако, любовь; но любовь сама по себе, любовь «к никому». Любовь жаждет творить, но из ничего не творит и Бог, и поэтому я бы сказал, что любовь и была — и не была, и даже объекта не было, было «марево». И, конечно, было


465


оскорбление любви, т. е. была растрата любви, ущерб любви — и себе, поскольку ваша любовь — вы.

Еще: любовь любит, чтобы ее любили, а вы не можете — и не могли, я в этом уверен — любить свою любовь к МС. Но до сих пор вы еще не видите, до какой степени пустое место вы любили, — до сих пор! Вы еще «считаетесь» с ним. Если нужно и следует думать об этой истории, о ком-нибудь в ней — то исключительно о вас, только: никого другого в ней нет. А вы читаете его письмо! Да по этому письму-то я и убедилась в том, что твердо считала невероятным, т. е. что это именно МС. Более небытийственного письма никогда я не слыхала, от первой строчки до последней. Это даже не черт, а просто выкидыш чертовой тетеньки от прохожего солдата. Du joli!2

Я улыбаюсь, ибо уже поняла для себя и цену вашего греха, и цену вашей невинности, уже увидела, что грех совсем не неискупимый и ничего не разрушает в вас серьезно. В первую минуту я, однако, ничего не знала. И естественно было подумать, что — что же я около вас делаю? Я знаю твердо, что я — есть, но нужно ли вам, что я есть, не «любили» бы вы меня так же, если б меня и не было? И опять явился «второй прожектор»: дачное соседство + стихи (последнее может компенсировать несоответствие наших возрастов; как если б, скажем, в дачном соседстве вместо меня жил С. <...> и писал стихи, то они компенсировали бы его красный нос). Видите, говорю довольно честно и никого не жалея. И в центре внимания ставлю вас, как оно следует.

Но говорю, что «предавшись мыслям нехорошим» — я предалась им совершенно: я бы тогда ушла от вас — подумать. Но я не ушла, значит и тогда, хотя неясно, знала, что дело не так просто, плоско и безнадежно.

Однако и теперь приходится признать, что, пожалуй, вам меня... как-то слишком много. Тут ничего плохого нет, в сущности, берите, что возьмется, что годится, что можете сейчас. Кое-что, я знаю наверно, вам надо и пригодится. А мне не жаль, уже потому, что я сама беру от вас немало, я уже понял через вас нечто, нужное мне для моего третьего круга бытия. И еще потому, что я всеми силами стремилась вас утвердить, ваше бытие. Так хочу, так мне изволится, и я верю, что эта воля моя — не случайность. Не каприз. А для чего-то нужно, и благо.

Завтра продолжение.


466


Нет, еще два слова: я думаю, что вы не правы, не говоря со мною так, как с собою самим, не давая мне ваших чувство-мыслей в сыром виде, как оне в вашей записи. Вам нечего бояться отдавать себя «не мерою» — сколько бы ни отдавали — нужное останется. Гораздо опаснее не отдать всего, что можешь отдать.


Пятница

Сегодня мелочи. Так, что забылось. Например, о Д<митрии> В<ладимировиче>. Пятисекундной «эмоции» (как вы верно назвали) и следовало через пять секунд забыться, а сущность, твердая, та, что мне очень нравится, и это хорошо для вас, если вы действительно любите ДВ. Он вам может быть нужен столько же, если не более чем я. Кстати, он почему-то стал, ошибаясь, называть вас «Борей», — я смеюсь, что это парижские ассоциации, когда я неразлучно дружила с Борей. Затем ДВ все-таки уверяет, что я вас «шваркну», хотя уже дает сроку до 2-х месяцев, а моим возражениям противопоставляет «силу вещей». Что я могу ответить на «силу вещей»? Между прочим: если я особенно досадовала и досадую на «силу вещей», увлекающую и увлекшую вас теперь в СПб, то потому, что с общим нашим туда переселением несомненно в отношениях наших должно нечто измениться, они перейдут в другую фазу; это отнюдь не плохо, и нужно, только переход должен бы совершиться без внешних насильственных обстоятельств, а в какой-то свой час. У меня нет уверенности, что эти несколько дней, которые мы могли бы еще провести в совместности, не были бы на благо. Всякая фаза — азбука, и в ней следует дойти до Z, или хоть приблизиться к Х-у, а у меня нет ощущения, что мы так далеко, разве посерединке. Впрочем, не утверждаю, это нужно исследовать. «Нет ничего случайного» — хорошая, верная вещь, но сознавайте, что она опасна: ничего не стоит обернуть ее на фатализм, на полную несвободу воли, даже на уничтожение воли. «Не случаен» подлежащий воле выбор — только; а выбор уже в ваших руках и в вашей воле. Отсюда начало творчества.

Вам, милая Оля, недостает «В». Очень недостает... еще. И это, пожалуй, перст, что оно есть у вас, это «В», даже начинаетесь Вы с него, — и все-таки его нет, не видно, и видно Олю, как иногда виден лишь серп луны, хотя она круглая.


467


Воля, если она даже высветилась, одинаково светится и в мелочах, ими не гнушаясь. Я ее в себе воспитывала на молочной кашке мелочей (долго, и все-таки, сознаюсь, недовоспитала!). Например, такая мелочь (беру ее совершенно безотносительно сейчас) как то, что вы сказали: «приеду в субботу» — и тотчас испугались: «это, может быть, не в моей воле», — уже lapsus. Именно в смысле самовоспитания следовало бы приехать в субботу. Мне в высшей степени неприятно будет отрезать завтра половину этих страниц, мне «не хочется» делать этого, мне очень «хочется» отдать вам тетрадку целиком, когда бы ни увидались — и потому, что вам прочесть ее будет не без пользы, и потому, что я терпеть не могу «уничтожений», особенно «само»; однако я не могу уже внять этим доводам разума, ибо я не могу не быть ответственной за то, что я сказала. Такая беда, я сама жалею, что так вышло, но ничего не поделаешь. Готова пострадать, и остаться со своим «хочется» и с обрезанными листами.

Но, глядя в вас, внутрь, и судя — я (говорю теперь широко) не забываю все время учитывать и всю вашу жизнь, ваше окружение, вашу «историю» — вместе с ее origine3. Это и помогает, и позволяет видеть упор вашего бытия. «Нет стержня?» — предполагает ДВ. «Ватное воспитание — и в 24 года налет младенчества и беспомощная оторванность от жизни...» (Впрочем, ДВ и меня, хотя мне вдвое больше лет, упрекает в той же оторванности и винит ту же «вату». Кое в чем лишь он дает мне преимущество, вспоминая меня в вашем возрасте.) Но ДВ не знает о вас столько, сколько знаю я. И, по совести, скажу ли, что наверно устояла бы в той мере, в какой устояли вы, если б я оказался в ваших условиях? По совести не знаю, не больше ли я обязана своим бытием — счастливым обстоятельствам, нежели самой себе? Между тем вы — наверно только самому себе. Пусть вы не знаете перспективы, не знаете, что более важно, что менее важно (вполне отчетливо еще не знаете) — но вы все-таки держите в руках громадные возможности. Если, при этом, вы не воспользуетесь нашей «неслучайной» встречей, то мне, помимо всего прочего, вчуже, объективно, будет это нестерпимо видеть (я, ведь, из рая или из ада — но увижу, да и раньше, пожалуй, заметно будет, куда дело склонится). Но то, что я называю вашей «ответностью», ваши


468


неожиданные прорезы «понимания», какие-то вдруг неизвестно откуда у вас являющиеся, но самые нужные и верные для данного момента слова (их не очень много и я их все помню) дают мне действительно большие надежды и человеческую веселость.

Я даже готова простить вам в прошлом МС. (веря, что вы сами себе его так просто не простите), даже готова уже простить вам многое и в будущем, — неизбежные падения, но «лицом вверх».

Не верьте, — не доверяйте, — времени, однако. В молодости кажется, что его много, сколько хочешь, все «успеется» (мне это никогда не казалось). Но, помимо того, что «времена приходят в умаление» — мы этих времен и сроков решительно не знаем, знаем только, что каждый час повелительно требует от тебя всего своего, и не прощает, если его даром отпустить. Надо как-то «медленно, спешить»... опять «божественная мера!».

Но я форменно превратилась в «Гувернантку» — и сама себе начинаю надоедать. В протяженности дня скользит много мыслей, но они исчезают, иногда лучше говорить, нежели писать.

«Сила вещей»... не очень-то это мне нравится. Другое дело, если я сама создам эту «силу». Я еще не знаю, что я решу делать в СПб. Может быть, решу уехать. Может быть, попробую нечто, о чем думаю все последнее время, но... что не могу делать одна по самому существу дела, а помощники... Может быть, начну с того, что буду искать помощников... Я не знаю.

Возможно, что ничего не буду делать. «Надо смотреть во все стороны». Между прочим, надо предполагать даже и то, что вместо «7-ми призраков» у меня будет 8. Не сердитесь! Впрочем, Оля умеет только дуться, но не сердиться. Хоть бы раз мне увидеть Волю! Но я несправедлива, мелькал и Воля, а «все, что мелькнуло, — новым вернется», это уж подписано. Будем терпеливы... в меру.

Да, вот что еще... Но поздно, лучше завтра... Или потом, после, ибо завтра не буду же я специально для вырезывания писать. Уж пусть вырезано будет только дозавтрашнее, во исполнение субботнего обета. А там, если нужно еще вас «воспитывать», я придумаю такое, чтобы не наказывало хоть меня. О вашей «Музе» не пишу здесь именно потому, чтобы не писать «даром». Скажу, когда увидимся.


469


Я, ведь, верю, что вы очень хотите приехать. Дело не в этом. Дело в неуклонном воплощении своего «хочу», которое я утверждаю.

Субботний вечер. С большим сокрушением сердца отрезываю половину страниц (все-таки я литератор!). Но уж ничего не поделаешь. «Не в моей воле» не сделать то, что я сказала, что сделаю (как «не в вашей» сделать то, что вы сказали, что сделаете?).

Я, впрочем, была убеждена, что вы сегодня не приедете. Да, по разуму и быту — пора в город переезжать. И я довольно понимаю вашу маму. Чего же еще!

Мы долго гуляли сегодня с ДВ, говорили о вас. И вообще о вашем поколении, и о вас в частности.

«Не жду необычайного, все просто и мертво...» И все, правда, такая мелочь! Пусть мелочи важны, как не мелочи — все-таки они остаются мелочами.

Я почему-то (пожалуй, знаю почему) еще более убеждена, что вы и завтра не приедете (ни в каком случае!), нежели убеждена была насчет дня сегодняшнего. Нарочно записываю это, не боясь ошибиться.

Да, нам предносится каждый раз на выбор многое, почти все. Наш выбор в данный час уже творит час следующий. Мы большею частью делаем выбор бессознательно (а все-таки делаем). Час следующий наш творим мы бессознательно (а все-таки творим). От без-сознательности в этом процессе нам и кажется часто, что последующее мы не «сделали», а оно с нами «сделалось». Отсюда и чувство безответственности, очень искреннее, хотя и ложное.

Все есть — и ничего нет, если нет понимания; виденья, т. е. света. И если никогда его нет, то никогда нет ничего.

Сознательный выбор еще встречается, в плоскости единичного выбора, индивидуалистической. Но крайне редок и труден сознательный выбор совместный, в тех плоскостях, где требуется совместный (в 2 и 3). Этого почти «не бывает». Лучший случай — один и тот же выбор — одинаково бессознательный. Лучший в смысле еще «туда-сюда». Гораздо хуже, если выбирают разное, притом одни сознательно, другие бессознательно. Следующий час тогда творится выбором бессознательным, а выбиравшие рядом сознательно — остаются при невоплощении. Затем только исчезает совместность и общность. Она при всех условиях, кроме «небывалого» (?) совместного, общего и сознательного выбора, — неукоснительно исчезает.


470


Такова метафизика, — принимающая у меня схоластические формы, сознаюсь.

Что делать! Уж очень я не признаю, чтоб со мной что-то «делалось», и очень не люблю смотреть на людей, с которыми что-то «делается» (или они так воображают лукаво-смиренно).

Я очень склонна была выбрать — (но с вами вместе, и сознательно) — из нам предносимого — то, что мы называли «вторым прожектором». Тут была неплохая мудрость. Однако я совсем не склонна, чтобы такой же точно будущий час, приемлемый, если я его «сделаю» (или мы сделаем) — сам бы, помимо меня, «сделался».

Я повторяю, что в этом «втором аспекте» есть своя мудрость и свое благо. Ежели его самим выбрать и сознательно воплотить. Глуп и унизителен он только ежели воображать, да болтать и не заметить, как он под шумок взял и сам воплотился (т. е. мы его бессознательно выбрали и воплотили). Опять — du joli!

Писать здесь больше не буду (да и бумаги нет), этих страничек не разрежу, отдам их вам все равно где и когда. Они уже post-субботние, и уже совершенно все равно теперь, когда именно вы приедете; если не приехали в субботу. Не обижайтесь, я вовсе не говорю, что мне безразлично, приедете вы через 3 дня или через неделю (хотя через неделю, вероятно, и мы отсюда уедем) — я лишь говорю, что сегодняшней субботе, как символу, это даже совершенно все равно. Он уже упал, этот, и никакой вторник или четверг им не будет.

А вообще, во всех «аспектах», самых простых, мне жаль, что данная фаза наша (совместное житье) не окончилась по-своему, а была немного насильственно и внешне оборвана. Эта фаза — не «звездный свиток», — лишь детская книжка; опасностей «падений в бездны» ни малейших, но и детскую книжку надо «дочитывать до конца», чтобы «просто сойти со ступень крыльца».

Не дочитав — слетаешь с этих ступень quatre à quatre4. Не люблю толчков.

Ну, вам довольно?

Примечания:
Впервые — «Звезда». 1994. № 12 (публ. и примеч. М. М. Павловой по автографу Российской национальной библиотеки. Ф. 481. № 26). Републикация в изд.: Гиппиус З. Дневники. В 2 т. Т. 2. М., 1999. Печ. по этому изд.
  • 1. ткань, материя (фр.).
  • 2. Прелестная история! (фр.).
  • 3. происхождение (фр.).
  • 4. через четыре ступеньки (фр.).
  • С. 461. ...«сверкающих мечтаньях»... — Из стихотворения Гиппиус «За копьями» (1918).
  • С. 462. Они позволяют Данте иметь Беатриче. — Беатриче — возлюбленная итальянского поэта Данте Алигьери (1265 — 1321), героиня его автобиографической повести «Новая жизнь» и поэмы «Божественная Комедия».
  • Виардо Мишель Фернанда Полина, урожд. Гарсиа (1821 — 1910) — французская певица и композитор; друг И. С. Тургенева.
  • С. 463. ...«в разлуке вольной таится ложь»... — Из стихотворения Гиппиус «Берегись...» (1913).
  • «Он имел одно виденье...» — Из стихотворения А. С. Пушкина «Жил на свете рыцарь бедный...» (1829).
  • «Смысл Любви» — трактат философа и поэта Владимира Сергеевича Соловьева (1853 — 1900).
  • Филемон и Бавкида — персонажи восьмой книги «Метаморфоз» римского поэта Публия Назона Овидия (43 — 17 до н. э.), супруги, всю жизнь прожившие в благочестии и умершие в один день (боги превратили их в дуб и липу, растущие из одного корня).
  • «вытянут в черту...» — В стихотворении Гиппиус «В черту» (1905): «Разорви кольцо, не будь так жалок! // Разорви и вытяни в черту».
  • С. 466. Д<митрий> В<ладимирович> — Философов.
  • Боря — А. Белый (Борис Николаевич Бугаев).
  • «Парижские ассоциации» — навеянное воспоминаниями о Париже 1906 — 1907 гг., где Мережковские подружились с А. Белым.
  • С. 468. Все, что мелькнуло, — новым вернется... — Из стихотворения Гиппиус «Звездоубийца» (1918).
  • С. 470. «Звездный свиток...»; «...падений в бездны...»; «...дочитывать до конца...»; «...просто сойти со ступень крыльца...» — Из стихотворения Гиппиус «Может быть...» (1918).
Источник: Гиппиус З. Н. Собрание сочинений. Т. 8. Дневники: 1893—1919. — М.: Русская книга, 2003. — 576 с., 1 л. портр.