Еще ты здесь, в юдоли дольней... 
Как странен звон воздушных струн!
То серо-блещущий летун
Жужжит над старой колокольней.

Зинаида Гиппиус, «Zepp'lin III»

Чемодан

Зинаида Гиппиус. Дневники, воспоминания

Год войны

(1939)

 

196

 

(10 janvier 1939)
                    Кельберину 
Учитель благостный вас любит 
И силы дал вам по судьбе. 
Но легкомыслие вас губит 
И ложь — себе.
Мы все, — играя иль скучая, —
Бежим от верного пути. 
А сердце ропщет, втайне зная, 
Куда идти.

 

(21 janvier 1939)

8 января 1889/1939.

Наша золотая свадьба.

Дождик.

Мысли.

Письмо от Гр<еты>.

 

(22 janvier 1939)

Дождь, холод и ветер, такой, что на Ренуар, когда мы возвращались от Терезы, у Дм<итрия> ломался в руках зонтик, и его унесло назад, по тротуару.

Воскресники (Мамч<енко>, Тер<апиано>, Черв<инская>, Кельб<ерин>, Мандельш<там>, Емельянов, да и Г. Иванов) — все (почти) очень милы. Особенно мой друг № 1 Мамченко. Хотя все — очень малосведущи, вот горе!

 

(23 janvier 1939)

Письмо и статья Адамовича для «Смотра». Очень талантливо, хотя, конечно, как он и сам пишет, «radotage»1.

Дождь.

 

1 болтовня, повторение одного и того же (фр ).

 

197

 

Очень неприятна «политика». Этот безумец (М<уссолини>) налезает на Францию. Никто не хочет воевать (и даже Гитлер), а этот...

 

(24 janvier 1939)

Дождь нейдет. Полтора часа ожидания на Qu<di> d'Orsay1 из-за Д<имины>х денег, которых так-таки и не дали. Надо писать — Блюму.

Очень весело. Квартира не уплачена. Глупое (и ridicule2) письмо Г. Иванова: обиделся за «жену». И не к месту, главное.

У него нет «метафизики». А это тоже метафизика (Пеги).

 

(25 janvier 1939)

Дождь. Мы едва вышли. Скверное междунар<одное> положение. М<уссолини> зарвался: по своей мегаломании он уже не откажется от своих претензий на территории Франции (?!), а Фр<анция> не может же их ему подарить ни с того, ни с сего? Какой же выход?

Победа франкистов усугубляет серьезность. Впрочем, никто не знает ничего. Общее безумие.

 

(26 janvier 1939)

Дождь неистовый, хуже бывает редко. Везде все то же (вокруг).

Из Италии мы ни от кого ни звука не получаем. Только газеты от издателя с хвалебными отзывами о Д<ими>ной книге «Данте».

 

(27 janvier 1939)

Дождь нейдет. Холод и солнце.

Встретили Г. Иванова. «Получил ваше аррогантное3 письмо. Хочу объясняться лично. Приду в 5, в воскресенье...»

Ч<ервинская> обещала принести сегодня «смотровую» статью и надула.

Никогда еще мы не были так бедны. За квартиру опять не заплачено.

Франко взял Барселону.

 

1 набережная д'Орсе (фр.).

2 нелепое (фр.).

3 высокомерное (фр.).

 

198

 

(28 janvier 1939)

Совершенно темный день, но без дождя. И такая же темнота в смысле межд<ународного> положения. Мусс<олини> все дальше залезает в тупик, из кот<орого>, кажется, нет выхода, кроме взрыва.

Ч<ервинская> не обманула, принесла, хоть и поздно.

 

(29 janvier 1939)

У Терезы толпа.

Вернулись на автом<обиле>, — пошел дождь. Все не очень интересное. М<амчен>ко болен. Были только Тера<пиано>, Г. Иванов, Манд<ельштам>, Ладинский, Черв<инск>ая и... Теффи с Рощиной. Наплывающая тоска.

А если нет чувств, а только воображение о них? День сухой вначале.

 

(30 janvier 1939)

С утра солнце и тоска. Холод. Глупо это записывать. «Объяснения» Г. Ив<ано>ва. Мне с ним трудно говорить, он не то что «ничего не понимает», а просто мы на разных рельсах.

Человек «без метафизики» (что тоже своего рода метафизика) и недобрый. И «литератор». Но ссор я не хочу.

 

(31 janvier 1939)

Опять холод и солнце.

Читала роман жены Ив<анова> (Одоевцевой). Перипетии «женской»... души? Или — чего? Трудно сказать. М. б., это (по Кнуту Гамсуну) и хорошо для американской литературы. Но нет, это для них слишком длинно.

 

(1 février 1939)

Видела М<андельшта>ма. Потихоньку навела на жену. Он, кажется, рад был с кем-ниб<удь> поговорить о ней...

Девочку с гувернанткой отправили в Гренобль, т. к. мать покойной жены тоже в туберкулезе. Он живет один в комнате. Ничего, он молодец.

 

(2 février 1939)

Хорошая, тихая, светлая погода. Письмо от Г<реты>. Ужасная тоска. Пустые дни. Как я завидую тем (повторяю), кто давно умер, т. е. уже привык быть «там»... или не быть.

 

199

 

(3 février 1939)

Солнце. Но что оно мне? Солнце зимнее.

 

(4 février 1939)

Как бы научиться воздерживаться с [Володей]? Но он не перестает лгать... и я не могу поэтому забыть... А я легко забываю. Особенно вину передо мной. Но ведь его «вина» — другая, не передо мной нисколько.

Иногда вдруг, не без боли вспоминаю Т. И. Никогда не пойму ее.

 

(5 février 1939)

Конечно, к Тер<езе>. Погода оч<ень> хорошая. Первой пришла Ч<ервинск>ая. Потом Мамченко. Он в хор<ошем> состоянии. Но скоро, к сожалению, явились лишние. Особенно — Раевский с каким-то новым берлинцем носатым (большевизант? Не знаю. Не говорила с ним). Пиотровский. Говорили (мы) о Татищ<еве> и о «Совести». Спаржа опять бледна (впрочем, Ч<ервинская> тоже).

 

(6 février 1939)

Finis Испания. Все красные убежали во Францию. Му<ссоли>ни «молчит как проклятый». Что-то будет с Францией.

Туман — почти лондонский. Неприятно. К вечеру еще хуже.

 

(7 février 1939)

Туман меньше, но все гаже, особенно внизу, на Кэ д'Ор-сей, куда мы поехали... опять за этими деньгами. И там, чтобы не ждать часами, вышли куда-то, в холод, по длинным улицам. Заходили в темную готическую церковь. Потом в какое-то кафе, — и опять к этому человеку... И опять в ночь, на 12-й. Встретили уже у дома В<олодю> с ромом, говорит — простудился... Выпил целую ½ громадной бутылки этого рома. Письмо от Гр<еты>.

 

(8 février 1939)

Дивное солнце, пошли ко «вдове» (Дм<итриевы> книги) и — я к Пугливой. Цветы. Писала письмо.

О своих мыслях не скажу ничего.

 

(9 février 1939)

Погасло электричество, и я пошла спать.

 

200

 

Был Мамченко. Я его люблю, но что с ним делать? Ничего, как и ни с кем. Да и вообще ничего.

Ужасное письмо от Хирьяковой. Она больна «холодным отчаянием». От ничего (т. е. от всего) — «так».

 

(10 février 1939)

Денег не получили.

Папа умер, и очень его жаль. Он умел tenir tete1 этому безумцу Мус<соли>ни. А теперь выберут какого-нибудь кардинала с «подхалимажем».

Такого, как этот старец, уже не будет. Гуляли мало и поздно, я все шила заплаты на Дмитриевы панталоны.

 

(11 février 1939)

Утром о папе очень жалела, со слезами. Знал, что умирает, давно, говорит, готов. Умер со словами «Jesu — Pax»2.

Погода весенняя. Утром я все мыла у себя, что могла, вопреки протестам Володи.

Долго гуляли, до Trocadero. Устала.

 

(12 février 1939)

Холоднее. К Терезе, конечно. Там грустно. Дома — Терапиано, Мамч<енко>, Червинская, Спаржа, Сперанский, Г. Ив<анов> с Пигал<ицей> и кто-то еще? Манд<ельшта>м.

Говорили всячески. Мамченко очень жив.

 

(13 février 1939)

Бесконечная возня с фр<анцузскими> деньгами. Блюм — хам. А Муссолини провалится.

Уныло.

 

(14 février 1939)

Погода лучше, но холодная. Все та же возня. О, как все надоело.

 

(15 février 1939)

Был Мандельштам. Долго сидел, даже обедал. Принес фотографию своей молодой покойной жены. Говорили и о

 

1 оказывать сопротивление (фр.).

2 Иисус — Мир (лат.).

 

201

 

ней. Потом о моей старой книге. Какие разные люди все! Хотя бы Мамченко, и он. До мелочей разные. В той же книге увидели как раз вещи разные. Т. е. отметил один — одно, другой другое. По своему вкусу.

 

(16 février 1939)

Гуляли поздно, встретили Кнута с его противной женой (б<ывшей> Скрябиной). Это жена его уже десятая. Перешла в жидовство, потому что Кнут стал не столько поэтом, сколько воинствующим израильтянином.

«Кровь Его на нас и на детях наших».

 

(17 février 1939)

Дни так похожи один на другой, что не знаю, что сказать.

Тоска. Забота. Надежда. Страх. Довольно?

 

(18 février 1939)

Цветы у Пугливой. Забота. Страх.

Словесное целомудрие (в стихах Адамовича). Едва касанье к словам. Особая магия.

У нас с ним все разное, и — какая-то affinité1.

 

(19 février 1939)

Дождь. Быстро к Терезе. Дома — ничего интересного. Ах, не повторять же все то же! За квартиру не заплачено. Никто не отвечает. Все забыли Россию (и я).

 

(26 février 1939)

Неделя опять пробежала, как один день. Сегодня ясно (у Терезы).

Днем, кроме немногих, Керенский из Америки. Без игры. Да что теперь русские беженцы, когда на волну евреев — волна испанцев!

 

(Fin février 1939 [3 pages de notes2] — 1 mars 1939)

Thérèse, tu es petite enfant, tu veux rester petite toujours, tu nous engages de suivre ta petite voie qui consiste à devenir les vrais petits enfants...

Thérèse, mais tu aimes la souffrance, tu la cherches, tu l'as cherchée toujours et tu nous enseignes qu'il faut l'aimer.

 

1 родство, близость (фр.).

2 Конец февраля 1939 [3 страницы заметок] (фр.).

 

202

 

Si nous redevenions enfants? Les petits enfants aiment-ils la souffrance? Non, n'est-ce pas? lis ne songent pas non plus que le calice de souffrances de ton Bienaimé, Thérèse, n'est pas plein, qu'il manque quelque chose, que c'est à eux de le remplir par leurs propres souffrances.

Comment faire, Thérèse?

En redevenant enfants — comment tendre notre volontè vers la souffrance? Jamais nous ne le pourrions. Et Jesus lui-même, aimant ses enfants, aurait-il aimè leur souffrance, aimerait-il voir souffrir les innocents?

Tout est possible pour Dieu, — n'est-ce pas, Thérèse? II a toute la puissance. Par contre rien n'est impossible pour celui, qui a la foi.

Pourquoi done...

Il se peut que la P-te Thér. te répondra par 1-ier Cor. ch. 14: «Frêres, ne soyez pas des enfants sous le rapport de jugement, mais pour la malice, soyez enfants, et, à l'égard du jugement, soyez hommes faits».

Faut-il comprendre que ne soyant pas «des enfants sous le rapport de jugement», c'est comme «hommes faits» nous devons juger aimable la souffrance et courir après elle?

J'ose avouer que je ne suis pas satisfaite.

 

Перевод:

Тереза, дитя малое, ты хочешь быть маленькой всегда, ты зовешь следовать твоим малым путем, чтобы мы воистину стали малыми детьми.

Но, Тереза, ты любишь страданье, ты его ищешь, ты его искала всегда и нас учишь его любить.

Как нам вновь стать детьми? Дети разве любят страдать? Ведь нет? У них и в помышлении нет, что чаша страданий твоего Возлюбленного, Тереза, неполна, что, для того чтобы быть полной, ей недостает собственных их, детей, страданий.

Как быть, Тереза?

Становясь вновь детьми — как напрячь нашу волю к страданию? Никогда нам не смочь этого. Сам Иисус, любящий детей своих, мог ли любить их страдание, видеть, как страдают невинные?

Все возможно для Бога, — да, Тереза? Он всемогущ, и нет ничего невозможного для имеющего веру. Потому что...

Думается, маленькая Тереза приведет в ответ 1 Кор., 14:

«Братия! не будьте детьми умом: на злое будьте младенцы, а по уму будьте совершеннолетни».

Понять ли, что не ставшие «детьми умом», любить страдания и стремиться к нему мы должны как «совершеннолетние»? Смею признать себя неудовлетворенной (фр.).

 

203

 

(2 mars 1939)

Мать жены Мандельштама тоже умерла.

 

(3 mars 1939)

Грета приехала.

Все та же. Раньше мы гуляли — утомительная, «прекосная»1 весна. Ультрафиолетовые лучи.

Пришел (вызванный мною) Адамович. Читала ему свою статью о нем — «без порицаний и похвал» (формально). Кажется, был доволен, даже «смущен» — вниманием.

Я, конечно, большой «кредит» ему оказала.

А сколь несчастна Маруся!

Мать умерла без нее, она опоздала. Муж в Берлине отравился эрзацем, упал в обморок, разбил череп. Одна дочь разводится, другая метит за немца. Сын в казарме. Сама Маруся сейчас вся в гриппе. Уезжает в Берлин.

 

(4-10 mars 1939)

До 31 марта тут я ничего не писала. Жила все время Грета. Из-за плохой погоды мы с ней ни разу не выходили. По вечерам только долгое сиденье вместе. А то она днем со всякими своими шведками и шведами, весьма, кажется, скучными, — даже ей, кажется. Были вместе на вечере Хмары. Потом она заболела. Но через несколько дней все же уехала — к еще каким-то друзьям в Германию.

Назначала несколько свиданий Мамченке. Собиралась даже к нему в Медон знакомиться с женой... но это не вышло, т. к. как раз в этот день она заболела.

Я писала Асплунд, чтобы она ее образумила, но из этого, кажется, ничего не вышло. Я чувствовала, что ей надо или остаться, или прямо домой ехать.

Далее, после ее отъезда, у меня уже есть последовательная запись.

Quand on arrive un vendredi, comme Greta cette fois-ci, puisse-t-on esperer quelque chose de bon?2

 

(31 mars 1939)

Я читала в Лас-Казе о «поэзии». На вечере в п<омощь> Варш<авскому>, куда устроители даже не пришли!

Грета больна. Мы вернулись раньше.

 

1 ранняя (фр.).

2 Когда приезжают в пятницу, как Грета на этот раз, можно ли надеяться на что-нибудь хорошее? (фр.)

 

204

 

(Notes1 — mars 1939)

Месяц Греты. Месяц зимнего почти холода. И дурных предчувствий.

 

(1 avril 1939)

Гр<ета> совсем больна. Не понять, что с ней. Притом капризная, упорная, сколько труда ее уговаривать.

 

(2 avril 1939)

Масса народу. Мамченко наверху, у больной Греты.

Грета упряма и нереальна.

 

(3 avril 1939)

Гр<ета> уверяет, что выздоровела (?). Уезжает в среду. Какая упрямая. Слишком много у нее «друзей».

У Дм<итрия> горло.

 

(4 avril 1939)

У Дм<итрия> грипп.

 

(5 avril 1939)

Грета уехала в Германию. Все-таки!! Я к Т<ерезе>.

В Гр<ете> что-то ей несвойственное. Она не équilibrée2. Лучше бы ей...

 

(6 avril 1939) Великий <четверг Страстной недели>

Погода ужасная. Холод. Дм<итрий> в гриппе. Я одна к Т<ерезе>.

 

(7 avril 1939)

Я к Т<ерезе>? Нет, я с Вол<одей> на Rue Daru. Оч<ень> мало народу там.

 

(8 avril 1939)

Я к Т<ерезе>.

Атмосфера надвигающейся войны.

 

(9 avril 1939)

Очень много народу. Семнадцать человек. Дм<итрий> 1-й раз вышел, и прямо пошли к Т<ерезе>. Атмосфера сгущает-

 

1 Заметки (фр.).

2 уравновешенна (фр.).

 

205

 

ся. Бедность у нас непомерная. От французских денег осталось 300 fr.

 

(10 avril 1939)

Пустота в Париже. Холодно.

 

(11 avril 1939)

Напрасно в М<инистерст>во.

Хорошо только то, что хорошо кончается. Только то и существует действительно (бытие).

А т. к. жизнь (всякого) кончается худо, какая бы ни была, то жизнь и не существует (призрачна). Во всяком случае не «хороша».

 

(12 avril 1939)

Заботы.

 

(13 avril 1939)

Два с половиной часа в М<инистерст>ве. Получили половину денег. Отдали янв<арскую> квартиру. И теперь не знаю, что будет.

Дм<итрий> кашляет.

Дома Мамченко. Обедал. Книга Шестова. Ананке.

 

(14 avril 1939)

Атмосфера хуже сентябрьской. Тогда: после аннексии Австрии — Судеты. Потом и вся Чехословакия (Мюнхен, зонтик Чемберлена). К весне (когда Франко победил) Мусс<оли>ни уже побежал давно за Гитлером (антисемитизм и т. д.). Теперь захватил Албанию (Гитлер — Мемель).

 

(15 avril 1939)

Провокация Америки.

Все «воскресники» будут мобилизованы (по декрету, до 49 лет).

Ничего не понимаю.

 

(16 avril 1939)

Перевод часов. Мы пришли от Терезы, когда «уж полон стол народу». Керенский мрачен. Говорит, что война будет 5-го мая.

(Как бы не раньше!)

Очень страшно жить на свете.

 

206

 

(17 avril 1939)

Холодный ветер, почти ураган.

Атмосфера все хуже. Денег у меня только 100 фр.

Написала Гр<ете> холодное письмо. Я ее люблю, но...

Дм<итрий> написал ей же другое. Он добрее меня.

Ананке?

Но люди?

 

(18 avril 1939)

Наше положение критическое. Ни гроша, и не у кого занять.

Европейское положение то же: бедлам.

Песок, маски... До мая, если доживем...

Погода совсем зимняя, северный ветер.

 

(19 avril 1939)

Плохой день. С утра ссора с В<олодей>, который груб à volonte1.

Ничего не ела, не курила, вышла без денег (ибо их нет), ничего не купила — даже хлеба.

Даже чувствую угрызения совести — стоит из-за денег! Можно не есть.

Но Д<митрий>?..

 

(20 avril 1939)

Получили несчастную тысячу из Польши. Ездили за ней в город, на Concorde. Солнце, но ветер холодноватый.

Особенно холодно вечером в комнатах, давно не топят.

Вовне — то же. «Пытка страхом». Вера Рафаиловна и 300 fr.

 

(21 avril 1939)

Вечером мне нездоровилось. Ничего нового нигде, ни вне, ни внутри. Письмо от Е. Хир<ьяковой>. Я написала Грете извинения (?). От нее ни звука.

 

(22 avril 1939)

Холодный ветер и солнце.

Встретили Морсье с его старухой. Говорит, будто не будет войны.

У нас нет даже горячей воды.

 

<Две страницы — с 23 по 26 апреля — вырезаны бритвой.>

 

1 вдоволь (фр.).

 

207

 

(27 avril 1939)

Был Мамченко. Мы долго говорили. Он обедал, потом они с В<олодей> отправились к Фонд<аминскому> на доклад Вышеславцева. Это «Круг», куда Фонд<аминский> только нас с Дм<итрием> не пускает. Не странно ли? И нельзя понять причины.

Мамченко очень приятный. Мой «Друг № 1».

 

(28 avril 1939)

Ну вот: Вол<одя> получил от Греты письмо (кот<орое> уничтожил), что она будто лежит в тифу (?) в Лейпциге, в городск<ой> больнице. Одна. Что это?? А где ее елеоноры и т. д.? Недаром я так беспокоилась и злилась на ее упрямство! Где она заразилась? Черт с этой Германией!

 

(29 avril 1939)

Мне Гр<ета> тоже написала два слова. Да, тиф и осложнения в печени. «Елеонора» спокойно уехала в Швецию. Какое же это безумие.

У меня общее «écoeurement»1.

Вот я, скажем, — жила, умерла, — и что? Да ничего.

Поразительно — ничего.

 

(30 avril 1939)

Дождь.

Жестокий холод. У меня насморк. Аспирин, «расы» <?>. Но были у Т<ерезы>, конечно (я в старой шубе).

Хотя много народу, но скучно.

Топим камин. Последние деньги.

 

(Notes — avril 1939)

Сегодня чуть теплее. Гуляли долго, Дм<итрий> устал. Тоска ужасная.

От Гр<еты> ни звука.

Ася была, очень мрачная.

Ах, все я знаю...

Милая, ведь Ты мне «как горная вода...» Elle se cache!?2

Это надо не здесь писать.

Здесь надо писать итоги месяца, и я ошиблась. Но какие итоги апреля? Лучше, да, лучше не надо этих апрельских

 

1 отвращение, омерзение (фр.).

2 Она таится!? (фр.) Обращено к св. Терезе.

 

208

 

итогов, этой неприветливой весны с вечным холодом, с угрозой войны и с личной misère noire...1

 

(1 mai 1939)

Да, это сегодня теплее, сегодня мы гуляли на Ètoile и Дм<итрий> устал. Это сегодня Ася мрачная, и тоска, и все я знаю.

И от Гр<еты> ни звука!

Война закисла. Ландыши на улице. Роют подземелья на Ètoile, на Champs de Mars, везде. Как неприятно.

 

(2 mai 1939)

Серый холодный день. Последняя «утка».

 

(3 mai 1939)

Сегодня то же. От Г<реты> ничего. Ветер, холод. Угроза войны, т. к. Гитлер хочет Данцига. Между ним и Польшей все начинается.

Англия и Фр<анция> обещают Польшу защитить.

Все друг друга провоцируют.

Какое время. Нет, какие времена!

 

(4 mai 1939)

От Гр<еты> немецкое письмо Володе. Она сама пишет, что очень больна. Камни в печени. Сестра должна приехать, перевозить ее в Сток<гольм> для операции. (Я видела ее всю ночь во сне.)

Литвинова убрали. Европа сама лезет в петлю, соединяясь с СССР. Как потрясающ этот рассказ о действиях б<ольшеви>ков в Испании! Вот они, слезы Федотова над «Пасионарией»! Но как этот невозвращенец не боится?

 

(5 mai 1939)

Целое утро мыла белье, столы, ванну и т. д., пока не пришла негритянка домывать.

Не могу разогнуться.

До вторника не дотянем!

Теплее, но ветер опять.

С Польшей у Гитлера sans issue2.

 

1 беспросветная нужда (фр.).

2 безысходно (фр.).

 

209

 

Гуляли кое-как к Трокадеро.

О Гр<ете> все думаю. Faut-il у écrire en français?1

 

(6 mai 1939)

Oui, souvent je pense en français... c'est ces livres idiots que je lis...2

«Quo vadis, Polonia»?3 Да, с Польшей на вид безысходно.

Чуть-чуть теплее; будет дождь.

Нам «хлеб насущный» дается именно на каждый день... по крошке. И за то спасибо.

 

(7 mai 1939)

У Т<ерезы> очень хорошо, тихо.

Д<митрий> в плох<ом> настроении. Дома — сегодня мало народу.

Ч<ервинская>, М. и К<ельберин> на минутку, Прок<опенко> и Мишечка, убежавший от Паскаля, которого не может любить.

Все думают, что войны не будет. Но как же с Польшей и с проклятым «коридором»?

Погода мягкая, мал<енький> дождь.

 

(8 mai 1939)

Обычный понедельник. В моей комнате тепло. Во время обеда — этот тип — еврей? армянин? — Рогнедов. Видано ли такое безвкусие псевдонима? Из «дельцов», у кот<орых> ничего не выходит.

 

(9 mai 1939)

Письмо от Греты. Ей оч<ень> плохо, кажется.

За отсутствующими деньгами не могли купить даже марки и хлеба.

Но к обеду Вол<одя> привез остаток фр<анцузских> денег. Уплатим первые долги (не квартиру) — а потом? Но я устала думать. Все равно. «Хлеб насущный на каждый день...»

Солнце и холодный ветер.

 

(10 mai 1939)

О, как я устала... Жить? Вероятно.

 

1 Писать ли ей по-французски? (фр.)

2 Да, часто я думаю по-французски... это все идиотские книги, что я читаю... (фр.)

3 «Куда идешь, Польша?» (лат.)

 

210

 

Сегодня гуляли спокойнее, т. е. с грошами. Но я забыла купить хлеб.

М. б., будет дождь.

Нет, я устала от заплат!

 

(11 mai 1939)

Сегодня полутепло, но камин еще топим.

Гуляли с Трок<адеро> до Vict. Hugo.

Ася обедала.

От Гр<еты> — ничего. Болит рука от починки белья, да еще неумелой.

Очень неутешителен Паскаль. Такой несчастный.

Из нового папы ничего не выйдет.

 

(12 mai 1939)

Такие страшные холодные жибулэ1, что мы сидели час в «извозчичьем» кафе, в 2-х шагах от дома, пережидая проливень.

От Реклама вести и о Грете, но от нее самой ничего.

В деньгах небольшая передышка. И то слава Богу.

«Посл<едние> нов<ости»> меня напечатали.

Прочла в «Возр<ождении»>, что Керенский внезапно заболел (?).

 

(13 mai 1939)

Неприятная погода. От Гр<еты> письмо. Трудно понять, что с ней.

От слабости у нее точно «absence»2, что она и сама говорит.

Другого ничего нет.

А если сравнить тютчевское «О как на склоне наших лет...» и пушкинское о том же в «Евг<ении> Онегине», — до чего это не в пользу Пушкина!

Да, получила письмо от больного Ходасевича, — кисловатый ответ на мой привет.

 

(14 mai 1939)

Сегодня сухо, но темновато. Тереза во флагах; там тихо и не тепло.

Дома Спаржа. Потом еще другие. Мамченко, Терапиано...

О, когда Пигалица, то от скуки некуда деваться. Она говорит, не переставая ни на секунду — с соседом, все равно

 

1 короткие весенние ливни со снегом или градом (фр.).

2 потеря, помутнение сознанья (фр.).

 

211

 

каким, — о чем — неизвестно. А Г. Иванов все пустее, она его тянет вниз, как гиря.

 

(15 mai 1939)

Ледяной проливной дождь.

Гадкий день вообще. Я с утра в несдержанном неистовстве, т. к. оказалось, что «Рогнедов» упрошен устраивать вечер... мой! Я этого не понимала. Но я совсем этого не желаю!!

Написала ему, что не хочу.

Как печально, что у меня нет спокойствия и выдержки даже в пустяках.

 

(16 mai 1939)

Дождь, холод. Сколько денег на топку камина.

От Греты письмо Дмитрию, у нее был его любезный издатель.

Она, кажется, воскресает. Уже сидит в кресле.

Читаю «Некрополь» Ходасевича. Да, и правда, — «все умерли!».

И у каждого все шло «к худу», катилось, и каждый с ним закатился.

Обновили «наш» автобус (АВ) с Colonel Bonnet.

 

(17 mai 1939)

Проливень. Но переждав — гуляла, хотя погода скверная и холодная.

Письмо от Греты. Пишет, что лучше, но еще, видно, слаба.

Сестра приехала, завтра повезет ее, медленно, домой, в Сток<гольм>, и там уложит у Асплунд. До операции?

Немец (Реклам) приехал, завтра будет у нас, но ни слова не говорит по-французски, так что мне он ни к чему. Получила письмо от... Берб<еровой>!

 

(18 mai 1939)

Немец проспал, пришел поздно (я сидела у себя и читала Ибсена). Но, кажется, его дела с нами могут выйти.

Погода прохладная. У Пугливой цветочки. (Потом я myosotis1 для <?>).

Сейчас поздно. Я совсем засыпаю.

Есть вопросы нерешимые.

 

1 незабудки (фр.).

 

212

 

(19 mai 1939)

Ядреный розовый немец. Сидел часы подряд, все говорил, на всяких языках. Майер. Чудесные розы от него! И, кажется, не обманет? Пришлет.

Погода прохладная. Вечером прямо холод. Завтра опять негритянка.

От Гр<еты> ничего.

Будет ли война — неизвестно. П<отом>, м. б.

Этот сборник немецкий (без евреев) — трудное дело.

 

(20 mai 1939)

Какая-то неизвестная грусть. Грустна и погода. Нужно писать, а рука не ходит, мысль не движется. От старости, что ли.

Газеты так однообразны. И это танцование перед Советией, т. н. стран «демократических». Позор и ужас.

 

(21 mai 1939)

Говорят, что Ходасевич очень плох. Что у него, кажется, рак в желудке. Неважна и Тэффи, по словам этого самого Рогнедова (он, явно, сам — некультурный какой-то «аферист»).

Было много народу. Спаржа, Мамченко, Адамович, Черв<инская> и другие. И Варшавский. Пигалица поздно явилась с супругом.

Какая везде «юдоль». Ананке, и еще того хуже, чем воображают.

У Тер<езы> сегодня было душно, надо было «sacrifici»1, чтобы м<олиться>, масса народу, на дворе какой-то благотв<орительный> café. Д<митрий> в плох<ом> настр<оении>.

 

(22 mai 1939)

Тепло, да не лето... Холодный ветер.

Была Ася. Потом немец приезжал прощаться. Письмо от Греты. Довезли ее до Асплунд. Едва-едва. Ну, и то благо.

Газеты все так же противны. С Данцигом никакого решения. Все на волоске. Впрочем, все всегда на волоске, и если это себе реально представить, то...

 

(23 mai 1939)

Первый, в сущности, майский день.

Разорились, ездили в Bois2 глядеть на траву, белые цветочки, зелень.

 

1 причаститься (фр.).

2 Булонский лес (фр.).

 

213

 

И так все спутано, что не знаю, какой сезон, который месяц и что за год...

Уэлльс плох. Да не стоит ничего читать, кроме детективов.

А хорош Илюша!

Неверен.

Лукав.

И раб.

 

(24 mai 1939)

Vers la chaleur1.

Устала, ибо ездили на rue Vignon, за этой глупой и дорогой ушной раковиной.

Потом я пошла одна за цветами. И они дороги (хоть у Пугливой).

Ничего не знаю о Ходасевиче. Надо писать и письма, и другое, а я ничего!

Теперь начнется жара; спать уже скверно — у меня.

 

<Лист, соответствующий 25 и 26 мая, вырезан бритвой>

 

(27 mai 1939)

Грустно. Швейц<арский> издатель еще требует с Дм<итрия> каких-то денег за книгу, кот<орую> не взял. Д<митрий>, конечно, расстроен.

Я устала с уборкой.

Гуляли немного, на Трокад<еро>.

Книга Оцупа — какая макулатура.

На улице свежо.

Сердце мое, сердце... Ах, ничего не скажешь словами.

 

(28 mai 1939)

У Тер<езы> так тихо сегодня.

До этого — поправляла Дм<итрию> пальто. Оно очень плохое, старое, лет 12 или больше.

Народу у нас много. Пламенный Мамченко. Кое-кто поправлял свои корректуры.

Сперанский... весь ни к чему. Был Шаршун даже. Стульев нет.

О, какая дрянь эта берлинская книжонка русского жидоеда о Розанове! Начинаешь любить евреев. И как позорно для Розанова.

 

1 К жаре (фр.).

 

214

 

(29 mai 1939)

«Зайцы» на улице (обычный исход парижан на Троицу). Наш автобус, как бешеный, домчал нас до Hugo. Оттуда на нем же, и встретили Аркашу. Как постарел? Стал похож на Минского покойного.

Солнце, холодный ветер.

Написала Берберовой и Грете, от нее ни звука!

Англия и Франция — почти уже обнялись с большевиками. Союз! Похабный. И Польша проклятая туда же. Ну и пусть.

 

(30 mai 1939)

Холодный, душный ветер. Жаркое солнце. От Гр<еты> письмо — она опять хуже больна, сызнова все у нее началось! Лежит во тьме, никого к ней не пускают. Что это за несчастье!

Мы гуляли так себе. По Ренуар.

Никаких известий от немца. Деньги иссякают. Я кашляю.

Si се n'etait pas cette maladie de ma pauvre brebis galeuse...1

 

(31 mai 1939)

Погода так же неприятна. Ходили по Бальзаку. Денег нет. Известий из Лейпцига о деньгах нет. Но мне надоело думать об этом. Еще все слава Богу. Еще живы мы, вот и все.

 

(Notes — mai 1939)

Итог этого месяца такой же, как предыдущего: неестественный холод погоды или бурный ветер. Международное положение самое тяжкое и как будто sans issue2.

Похабный союз Англии и Франции с большевиками. Скверный союз — подчинение Муссолини Гитлеру.

У нас лично — непокрытая бедность, не заплачено ни за квартиру, ни прислуге.

 

(1 juin 1939)

Что писать?

Когда мы вернулись, пришел Керенский. Он тоже ничего не знает. Насчет «похабного союза» — неопределенен. № его газеты, однако, любопытен. Ах, все хороши! Тупость Англии (опять Ллойд Джордж!) потрясающа.

 

1 Если бы не эта боль по моей бедной паршивой овце... (фр.)

2 безысходное (фр.).

 

215

 

От немца ничего. Разменяла последние 500.

Ветер, сушь.

От Хир<ьяковой> письмо. С карточками Димы в кресле. 3 года в кресле. Но все же Дима. (Ответила.)

 

(2 juin 1939)

Я чувствую простуду. Разорилась в аптеке — йод, аспирин...

Неприятная жара, не большая, но душная. От немца ничего. И ниоткуда ничего. От Гр<еты> тоже. Завтра еще негритянке платить. Она целый день окна мыла (этого я уж никак не могу). С «каннибалами» (по Л. Джорджу) союз еще не подписан. Завтра, должно быть. Или никогда.

 

(3 juin 1939)

Гр<ета> так больна, что мне Асплунд? написала, чтоб уж от нее писем скоро не ждать. Epuisée1.

От немца договор. Но это долгая история. И еще обещания — проекты от Грассэ. И это долгая тянучка.

Жарко-душная погода. Что ж, надо же конец когда-нибудь. Тереза отдавала на волю Б<ога> и смерть, и жизнь. Но я не могу остановить в себе хотение смерти (желая жить). Бесполезно притворяться перед Б<огом> и собой.

 

(4 juin 1939)

Жара.

У Тер<езы> тихо, розы расцветают.

Дома — неважно. Ил<юша> с обрывками корректур. Кельб<ерин>, Мандельшт<ам>, Червинская. На минуту П<игали>ца.

Особенно же неприятен и противен Меньшиков.

 

(5 juin 1939)

Грета очень больна.

Жара хуже.

Спаржа приходил делать свою корректуру. Рассказывал, что у Ходасевича (диагноз еще не поставлен) какое-то моральное разложение: плачет, говорит, что его все покинули... Но удивляться ли, что боится смерти? А физические страдания даже такого человека, как Серг<ий> Булгаков, привели к... «богооставленности». Да ведь не одного его, Боже мой, Боже мой!

 

1 Истомлена, изнурена (фр.).

 

216

 

(6 juin 1939)

Еще жарче. 30°.

Ездили к Brun (Grasset) на левый берег, по поводу Дм<итриевых> изданий. Все надежды. А сейчас опять ни гроша. Грета нейдет с ума.

Читаю Ибсена — и страдаю. Какое преступление — скверный перевод! Он убивает писателя-человека.

А мои «смотристы» — все это «деревянные велосипеды».

Открытия Америки (о Боге).

 

(7 juin 1939)

С утра еще жарче. Письмо от Асплунд. Неутешительное. Но неужели она повлечет ее на это Hemmarö?

Последние деньги.

Пошли гулять (Дм<итрий> к парикм<ахеру>). Да, утром, Терап<иано> с корректурой, я его не видела.

К обеду затуманилось, немного дождя, немного молний — посвежело, но в комнатах еще жарко.

Несколько слов с В<олодей>.

 

(8 juin 1939)

Не жарко, хотя ясно, ветер даже прохладный.

Grasset берет одну книгу Дм<итрия> за 6 т<ысяч>, половину обещает во вторник. До тех пор хватит ли последних костей моей утки.

Ведь съели уже Асины деньги. Я их опять положила, но опять придется взять до вторника.

Про немецкую книгу (что писать) — не понимаю. Еще письмо от Берберовой. Хода<севи>чу плохо.

 

(9 juin 1939)

На Абике на Гюго. Оттуда к Trocadéro. Прохладный ветер, ясно, а обещали грозу.

Мамченко болен. Я писала неудачные пустяки. Перевод только папиросам, без профита.

Заглянув случайно в древнее письмо Димы, схватила лишь несколько строчек, но такой нежности, что забыть не могу. Всего письма и не читала, и не знаю даже, какое оно, откуда, куда, сколько ему лет.

 

(10 juin 1939)

Скорее холодно. Ничего не было. Дм<итрий> купался. Читает свое. И я. Ах, как мы ничего вперед не видим! В 27-м

 

217

 

году был «коммунизм». А что теперь? Все в одинаковом безумии...

Я не платила негр<итянке>.

Lunatisme.

 

(11 juin 1939)

Холодно. Temps couvert1.

У Тер<езы> неуютно, т. к. какая-то процессия с орфелинами2.

Дома тоже неважно. Только Спаржа, Прокоп<енко>, Г. Ив<анов> и Керенский. Он разумно держится того, что союз с б<ольшеви>ками — бездарность Европы. Война будет или очень скоро, или ее не будет.

Нельзя понять, что делают б<ывшие> эс-эры и «демократы» (и Спаржа!), соединяясь с младороссами. Загадка!

Боже, как все изменилось! Если взглянуть в наш архив...

 

(12 juin 1939)

Холод собачий. Я выходила в шубе.

Письмо от Гр<еты>. Лежит в постели. С Аспл<унд> мы не понимаем, говорит, друг друга.

Была Катерина.

Предлагает вдову, Florine. Но мы связаны с Мальцем (кот<орый> опять не пришел, болен), ибо ему еще не заплатили.

Завтра, кажется, будет немного денег от Gr<asset>. Но долгов еще больше.

Поздно, зачиталась.

 

(13 juin 1939)

Неважный день. И холодно — и скучно. Д<митрий> в скверном настроении. Я купила маленькие розы за два франка. Гуляли по Бальзаку. Дождь утром.

Деньги будут завтра. Но не это важно. Нет важного.

Или... что?

Какое разложение русской эмиграции. Негритянке не заплачено за две недели.

 

(14 juin 1939)

Умер Ходасевич. Шли гулять (запоздав), встретили эту страшную старуху на лестнице, вся в пляске св. Витта, она

 

1 Пасмурная погода (фр.).

2 сиротами (фр.).

 

218

 

часто заменяет консьержку. Говорит — к телефону. Подошел Дмитрий. С первых слов его я поняла. «Возрожд<ение>» просит некролога. Дм<итрий> сразу не успел отказаться. Ну и начал мучиться, да как, да не могу — решила помочь, что-то наваляла после обеда; он, бедный, вечером переписывает вместо отдыха.

Ася обедала.

Как жить в этой тесноте смерти?

 

(15 juin 1939)

О, как на душе...

Теплее, будет душно. Вечером был Карташев. В такой же «пророческой» истерике, как всегда, с дрожащими руками. «Революционеры — гггаа-ды»!

Смотрела на его толстый профиль («все пузею»), на обручальное въевшееся в палец кольцо... А где же «тот», прежний зоркий, с лицом Гоголя?

Люди, страшно!

 

(16 juin 1939)

На отпевании Ходасевича. В мал<енькой> часовне катол<ической> (по вост<очному> обряду). Мы только в притворе, потом на улице. Почти жарко. И тут — все. Трудно даже вспомнить, кого нет. На солнце такие уже старые, молью траченные (и мы), которых уж 10 лет не видали (Кульман со стеклянным глазом и другие вроде). Ну и эти тоже, Керенский и подстарки. Перечислить нельзя.

Никто не заметил, как вдвинули гроб в автомобиль и умчали. Finis1 Ходасевич.

 

(17 juin 1939)

Гуляли далеко, погода ничего себе, не жарко.

Писем нет. Из 2-х тыс<яч> разменяла одну. Утки нет.

В бедном мире (и тупом) все то же.

Не знаю, зачем жила, и, главное, зачем еще живу.

Но мало ли чего я не знаю!

 

(18 juin 1939)

У Терезы тихо. Лилии. Погода свежая. Туда и назад пешком.

Дома Терапиано, потом другие (и Мамч<енко>). Кер<енского> не было.

 

1 Конец (лат.).

 

219

 

Марина Цветаева уехала-таки, с сыном, в Сов<етскую> Р<оссию>. А после ее отъезда получились известия, что ее муж, Эфрон, посажен. И Клепинин (Дода) (бежали вместе после Миллера). А несчастный этот Дода сошел с ума.

Как хорошо, что бедная Соня этого не видит. А если видит?

 

(19 juin 1939)

Из-за штопок опоздали гулять. Свежо, мне было холодно.

Сербы дали (500). Ничего, ничего от Гр<еты>. Худой знак. Накручивается в Европе... О, как все надоело!

«Посл<едние> нов<ости>» жадно ждут союза с большевиками.

 

(20 juin 1939)

Письмо от Гр<еты>. Ее таки везет Аспл<унд> на Hemmarö. Мы в них чего-то не понимаем, в шведах и шведках. Куда ее такую больную на этот дикий остров. Но и болезни их какие-то особые.

Возня с уборкой гостиной. Все перепутано. Да ведь и я тоже, утопаю в бумагах.

Дм<итрий> у парикм<ахера>, а я еще мечтаю о нем (с прошл<ого> года), как о туфлях (совсем нет правой подошвы) и о курице (не видели полгода).

Погода свежая.

 

(21 juin 1939)

Немецкие деньги, хорошо, если в августе! А до тех пор...

(Терм1 не заплачен.)

Был Татищев утром. Потом мы к Бюре. Что же, толстяк... Руднев предлагает написать об этой мерзкой книге насчет Розанова.

Я чувствую какое-то нездоровье.

Много роз.

 

(22 juin 1939)

Серая погода и душная. Когда гуляли — дождь не шел, а раньше и после немного.

Был Адамович (просил свиданья). Говорил, в сущности, верно, немного сбивчиво: как бы не то что советуя, но желая,

 

1 Квартирная плата (за определенный срок) (фр.).

 

220

 

чтобы Дм<итрий> не соединялся, ни в чьем представлении, с «Возр<ождением>» и cetera1.

Но как это сделать? Ведь и с Мил<юковым> нельзя соединяться!

О, как все скучно, как тяжело в этой атмосфере!

 

(23 juin 1939)

На улице хорошо. Мы раскутились, ездили к пруду.

Потом пришел Мамченко. Говорили о разном (важном), и пришел Керенский. Он мне нравится, у него одного настоящая позиция. За это и он становится мало-помалу одиноким среди «своих». И вообще они все «левые» переругались.

У Англии что-то скверно с Японией. А она все свое — насчет союза с большевиками. Всячески силится.

Война будет, говорят, в августе. О!

 

(24 juin 1939)

Погода серая и душная. Дм<итрий> в очень плохом настроении. Правда, наше положение финансовое весьма безвыходно. Володя в доме, как чужой, он ведет какую-то свою жизнь, мы видим его только за repas2, затем он бесследно исчезает, получив обычные 100 фр<анков> на завтра (с сегодняшним долгом). Чем это кончится?

Я с Асей ходила сегодня к Сониному сыну Дмитрию, священнику. Крошечная, как наперсток, квартирка, крошечная девочка смеется.

Там было и другое отродье: Васина дочь Ирина с мужем и сыном, Васина вдова Магдалина (бывш<ая> amie3 Милюкова), теперь седая «тетка». Боже, как все далеко! Но какое там «обывательство».

Робакидзе — тот же Кавкасиелли 1908 г.

 

(25 juin 1939)

У Тер<езы> какое-то «gala»4 (это часто, я избегаю), и мы поехали прямо к Marie d'Auteuil.

Там как всегда красиво, тихо, несмотря на орган. Потом пошли пешком до горы, куда въехали <?> прямо к своей двери. Там уже народ. И стало прибывать. Под конец снова

 

1 прочее (фр.).

2 за завтраком (фр.).

3 приятельница (фр ).

4 торжество, празднество (фр.).

 

221

 

без стульев (обычно, когда гадкая погода, а сегодня дождит). Между ними — Хмара и Керенский... с сыном! (Сын, видно, ничтожный.)

Дмитрия из «Смотра» Каплан выключил! Решил, что длинно! Анекдот.

Розы, васильки.

 

(26 juin 1939)

Гуляли плохо. Довольно холодно. Дм<итрий> расстроен тем, что кто-то из вчерашних надел его пальто (тряпку), оставив свое, хотя и лучшее, но драное и большое. Кто — неизвестно. Дм<итрий> расстроен и тем, что это его расстраивает. А вечером — что вода течет в его умывальнике.

Деньги будут (если!) только через 4 недели. А до тех пор???

Ну, я об этом не желаю думать. Не огорчаюсь... этим.

 

(27 juin 1939)

Пешком к пруду. Оттуда за 4 фр<анка> на Muette.

Погода хорошая.

Все на свете до изумительности непонятно. Могло бы быть меньше.

«Смотри в корень», — сказал Кузьма Прутков. А где эти корни?

Куда смотреть?

Ничего не понимаю.

 

(28 juin 1939)

Дождь, дождь... Выходили между двумя проливнями. Темно. Д<митриеву> «тряпку» кто-то принес.

Мировое положение — самое скверное. Похабный союз будет на днях (м. б., завтра) подписан. Англичане всё уступили.

Нельзя думать, что без катаклизмы возможен выход из создавшегося положения. Оно хуже, чем я здесь отмечаю.

 

<Лист с записями за 29-30 июня вырезан бритвой>

 

(2 pages de notes1 — juin 1939)

4, 5, 6-го и до 7 веч<ера> — была жара. С тех пор весь месяц — изредка дни ясные, иногда дождливые, но или свежо, или совсем холодно.

 

1 2 страницы для заметок (фр.).

 

222

 

Нарастающее удушье военных приготовлений. С каждым днем до последнего вчера угроза войны серьезнее. Похабный союз Англии и Фр<анции> с Советами все еще не заключен, каждый день ждем подписи. Хитрые б<ольшеви>ки торгуются, но Англ<ия> и Фр<анция> уже всё уступили и каждый день ищут новых уступок.

У нас лично — нарастающая бедность, живем буквально впроголодь.

От «Реклама» денег, конечно, никаких, хотя будто бы ждет разрешения. В общем, это затея о двух концах, как бы не сделаться здешними изгоями.

Смерть Ходасевича (14). Его отпевание в русск<ой> кат<олической> церкви в ясно-теплый день.

Весь русск<о>-посл<едний> Париж.

 

(1 juillet 1939)

Холод собачий. Между дождями гуляли. Разор, да еще негритянка. Настроение у всех самое отчаянное. Все носы на улицах в газетах. А в газетах — твердый приказ Англии быть «вольному городу» Данцигу во что бы то ни стало — польским. Только что он станет немецким — все равно как, когда и почему — это будет сочтено агрессией Германии, и Англия немедленно вместе с Францией объявляет ей войну.

Прибавлю, что фактически Д<анциг> давно немецкий и Гитлер стягивает туда своих все время. Ужасно весело!

 

(2 juillet 1939)

Погода недурная, холодный ветер. У Терезы тихо, но слишком светло. Ходили туда и назад пешком.

Дома сегодня мало народу.

И скучно.

Военный дух нарастает.

Читаю Шестова о Киркегарде.

«А мера только у Бога».

Мера не умеренность, а гармония (или синтез).

 

(3 juillet 1939)

Получили небольшую подачку. Гуляли (хор<ошая> погода), потом Дм<итрий> к парикмахеру. Я — долиман1. Потом газеты, где ничего нет. Ася послезавтра едет к этой тетке — Магдалине.

 

1 халат.

 

223

 

Не понимаю, почему Иов велик (по Киркегарду) и чем он так уж протестовал, раз вскоре покорился, смирился перед Левиафаном, кот<орый> и есть необходимость (или Ананке).

 

(4 juillet 1939)

Какой душный день. Не столько жаркий, сколько душный. Под деревьями Б<улонского> леса еще душнее. Канала опять не нашли.

Тоска и напряжение атмосферы... мировой. О Гр<ете> больше месяца не знаю ничего. Она точно была во сне... и сном прошла.

«Умножь в нас веру».

 

(5 juillet 1939)

Мигрень. Перемежающийся дождь. Мы пережидали его у Буше. Утром письмо от Греты, с ее острова. Первое, на нее опять похожее. Как бы «возвращение в мир».

В 6 пришла Черв<инск>ая. Принесла «Смотр». О, сколько досады!

Но сама Червинская по-своему «ничего». Очень женская. Вчера обедала Ася, сегодня она уехала в Honfleur к своим «Степановым».

 

(6 juillet 1939)

Как-то плохо гуляли, хотя погода ничего. Дм<итрий> в скверном настроении. Я сердилась насчет «Смотра». Читаю его Паскаля. Ну уж и Паскаль, какие мучения.

Похабный военный союз о сю пору еще не подписан. Enfants cheris du monde1 — большевики — все кривляются. Подавай им то, не знаю что, и все мало. И всё врут. А эти не понимают.

 

(7 juillet 1939)

От милой Гр<еты> подарок. Гуляли так себе. Крошечный дождик. Пришел Керенский. Съел мою статью, ничего. Сам в удушье атмосферы. Не видит, как и я, исхода. В самом деле?! Какой человеческий исход? Но и не человеческий — война — тоже не исход.

Трогательное письмо от М<ам>ч<енк>о. Зачем-то этот паршивый «Смотр» нужен.

 

1 Баловни мира (фр.).

 

224

 

Читаю его Паскаля.

«Понять» не значит понять. А это если тебе впрыснуто что-то под кожу.

 

(8 juillet 1939)

Кажется, начинается жара. Но гуляли ничего себе.

Массу денег отдала негритянке и прачешнику.

Вдруг позвонила «Mile Merejkovsky». И оказалась старинная племянница Дм<итрия> Ксения. Мы ее знали здесь, в Париже, 30 лет тому назад. Потолстела, превратилась в блондинку, но милая. Швейцарка теперь и начальница девического пансиона.

 

(9 juillet 1939)

Дождь (и солнце), свежо. У Терезы очень тихо (я — «вдали»). Дома — так себе: Зайцевы, какой-то амер<иканский> профессор, кое-кто из «смотристов» (Черв<инск>ой не было), Керенский. Шум, довольно бесплодный. Мамченко — завтра уезжает. Тер<апиан>о, Спаржа... Все кричат, что войны не будет. (Кроме Керенского, не видящего issue1, как я.)

Да, был Фонд<аминск>ий на минуту. Непоправимый. (А В<олодя> — глупый, увы.)

 

(10 juillet 1939)

Вчера Зайцева говорила, что будет у Тэффи, и мы решили пойти. Пошли (я еще помню, была у нее прошлое лето, жаркий день, белая кошка...). Звонила напрасно. В это время из asc<enseur>2 вышла седая женщина с банкой белладонны. Зашептала, что Т<эффи> хуже, даже нельзя уж видеть. И мы ушли. Вот 5 месяцев она в непрерываемом страдании, ничего не помогает. Совсем истощена, сердце не работает, и душевно разбита. Еще бы!

У меня сделалась тоска. Дм<итрий> заворчал на все. Ах, сказать бы мне «домой» — но сразу...

 

(11 juillet 1939)

2 письма от Татищева о «Смотре» (он сам характерный «смотрист»). Довольно интересно. Почему-то много об Адамовиче.

А вообще, если с человеческим вниманием книгу эту читать — как поучительно и любопытно!

 

1 выхода (фр.).

2 лифта (фр.).

 

225

 

Гуляли не много, у меня мигрень. Свежо. (Дм<итрию> ванну.)

Та же полит<ическая> канитель. Муссолини — просто possédé1, иначе бешенства этого не объяснишь.

Мир болен. Тяжелая зараза.

 

(12 juillet 1939)

Очень засыпаю, едва пишу. Это не Киркегард виноват, какая-то усталость.

Даже не помню, что было, кажется — ничего. У Трокадеро встретили на минуту Керенского.

Даже в газетах ничего не сонного.

Погода холодная.

Приходила наниматься загадочная Генриетта.

 

(13 juillet 1939)

Генриетта надула. Я уж видела, что она подозрительная.

Гуляли так себе. Свежо, но душно.

В газетах ничего.

В душе много.

 

(14 juillet 1939)

Пустота. Все, должно быть, на параде. Мож<ет> б<ыть>, парад и хорош, по военному времени, зато мирного парижского в этот день оживления, танцев на углах, песенок — нет как нет. Вспоминаю...

Небольшой дождик временами. А мы гуляли без зонтика. Негритянка не пришла.

 

(15 juillet 1939)

Второй терм не заплатили. Ничего, заплатим.

Полудождь. Холодно. Дм<итрий> у парикм<ахера>. Пугливая дала мне скверные розы. Прислали мне гонорарные гроши из «П<оследних> новостей>». Отдала Дм<итрию>. От Гр<еты> ничего.

«Жанну д'Арк» Дм<итрия> — в Германии запретили. Здесь ловят... даже не шпионов, а кто не против Гитлера. Похабный союз опять налаживается.

 

(16 juillet 1939)

У Терезы тихо. Небольшой дождик (холодно), мы подъехали оттуда на Абике.

 

1 одержимый (фр.).

 

226

 

Дома — Терапиано (уезж<ает> в Лондон), Г. Ив<анов> с Пиг<али>цей (уезжают в Биарриц), Спаржа (уезж<ает> неизв<естно> куда), Червинская (на юг), Кельб<ерин> с последней женой (остаются, кажется, на своей фабрике), еще какой-то из Праги и т. д. Говорили о «Смотре», о войне... так себе.

А Кер<енский> таки выключил несколько строк о Бердяеве! Вот тебе и «свобода»! Немцы обещают деньги по капле. Войны боятся?

Очень любопытно Шестов о Киркегарде.

 

(17 juillet 1939)

Темно — во мне? Во вне? Не разберу.

Разменяли Гретины деньги, последние. Гуляли на бульваре, потом пошел дождь.

Никаких писем. Атмосфера опять густеет.

Холодно, ветер.

 

(18 juillet 1939)

Платала его куртку. Пятая заплата, одна на другой, на пр<авом> локте. Остального — ничего (все «не»). Девчонка с сестрой нанималась, но, кажется, негодящая.

Г. Иванов приходил прощаться, долго сидел, говорил о своей «политике».

Розы. Всякие.

Массу денег не тратила. Подарила ему новое перо.

Целый вечер читала Шестовского Киркергарда. Очень интересно.

 

(19 juillet 1939)

Чувствую горло, кашель и т. д. Приняла аспирин. Целый день не курю.

Чек от «Реклама». Поехали в банк. Проливень. Пешком по бульварам, когда он прошел, но он все начинал...

Главное — письмо от Гр<еты>: сначала ничего, а потом не угодно ли, опять у нее припадок печени. И куда-то повезли.

Завтра девчонка негодящая.

 

(20 juillet 1939)

Чуть теплее, но не жарко. Гуляли, тратя деньги (чулки, мыло и т. д.) — привычка к бедности такова, что покупка мыла ощущается как роскошь.

Мое нездоровье прошло от «рас» <?>, но что-то осталось.

Девчонка действует.

 

227

 

(21 juillet 1939)

Плохая погода. Мы гуляли довольно гадко, в сырости, в солнце и дожде.

Ася приехала.

От сырости у меня опять насморк хуже (и глухота).

Иногда мне так делается скучно, тошно жить, что...

Весь Киркергард — «хочу того, чего нет на свете». Где его «рыцарь веры»? А сколько «рыцарей покорности»!

 

(22 juillet 1939)

Гуляли с зонтиком, но без дождя (шел потом). Пришла негритянка, была недовольна, что «девчонка». А д<евчонка> выгребла пирамиду грязи и пыли из моей комнаты.

Получила письмо от Мамченко. Очень хорошее.

Штопала грязный его жилет.

Война собирается... а уж как надоела!

 

(23 juillet 1939)

У Терезы (вдали, 2-й день...). Погода неважная, дождь к вечеру. Терапиано, потом Черв<инская>, Спаржа, Ставров и... этот маловыносимый «Рогнедов».

Декрет, что всех иностранцев (и апатридов) призывают в военную службу до 48 лет. Очень весело будет эмигрантам защищать «тройственный союз» — т. е. большевиков. (Они еще кривляются, Франция и Англия искланялись!) Володя болен и тем удручен.

 

(24 juillet 1939)

Жестокий холод, совсем зимний, и мгновенные ливни с градом.

Мы едва вышли — и то пережидали два раза под дверями.

Письмо от Греты. Не понимаю я этих шведов. Лежит где-то в городишке, у острова этого, в больнице. Операции, говорит, не будет.

Девчонка действует. Ася была, промокшая. Обедала. Мою перчатку вымочила, купаясь.

Беспомощна Спаржа с евреями. А если почитать старый журнал... Какое падение эмиграции!

 

(25 juillet 1939)

Дождь нейдет. Далеко ездили, к Маделене. На возвратном пути встретили Г. Иванова и ее, она щебетала. У меня сделались зигзаги в глазах — мигрень.

Потом прошло.

 

228

 

Дм<итрий> ворчал все время. Жалуется, что немцам трудно писать. Я думаю!

А мне вообще никогда не было так трудно писать, как сейчас.

 

(26 juillet 1939)

Дождь лишь утром. Сестра девчонки зашивает дыры.

Моя Пугливая (цветы) закрывается (как все).

Читаю «Совр<еменные> Зап<иски>». Не в том дело. А в том страшном действии времени — в забвении. Напр<имер>: у эсэ-ров время уходит из-под ног, чего они сами не видят. Мутный уже мозг повторяет им что-то старое, что в новом — стыдная бессмыслица.

 

(27 juillet 1939)

Ах, зачем — все! Лучше бы не было совсем ничего.

Теплее. Ивонна шьет. Ася на лестнице. Два цветка потеряла!

Берн<ард> Шоу хорошо сказал обо всем.

Чуть теплее. Письмо от Джессики (Хирьяковой).

Не умею писать.

Похабный союз улыбается, все рады, что на мази.

 

(28 juillet 1939)

Очень теплее.

Дм<итрий> уже боится жары. Гуляли по каналу. Пили кофе под попугайными зонтиками.

Потом я села писать. После обеда стало гадковато.

Бердяева невозможно читать.

Не понимаю Берб<еро>ву: как она может так развязно (и плоско) писать о Ход<асеви>че, да и вообще писать.

 

(29 juillet 1939)

«Все, как во сне, а сердцу больно, как наяву. Кароль».

Сегодня жара. Безоблачное небо.

Поехали в Багателль. Там уснутие. Но хорошо.

Пугливая принесла цветы и ушла раньше, чем я ей заплатила.

Но мы много истратили и так. Я Володе на именины подарила 50 fr. И вообще много.

Письмо от Мамченки. Болен. (Уже ответила.)

Эти детективные романы невозможно читать, такой они сильный «сопорифик»1.

 

1 снотворный (фр.).

 

229

 

(30 juillet 1939)

В 7 ч<асов> утра разбудила гроза.

Целый день — то солнце, то ливень, духота не проходила. Мы поехали к Marie d'Auteuil (свечки Жанне). Оттуда пешком к Терезе. Назад, с подножья горы, на taxi, т. к. три Абика — полны.

Дома Манд<ельштам>, Черв<инская>, Кельберин, Ставров и — Керенский. Он в мрачном отчаянии, считает, что война неминуема.

Действительно, положение довели до полной безысходности.

В 8 ч<асов> опять гроза.

 

(31 juillet 1939)

Был Татищев (завтракал). Не очень его понимаю. И не очень он мне нравится, хотя интересен. Его «Души чистилища» начинаются любопытно, а потом с Поплавским только одна каша.

Погода недурная, прохладно.

Все цветы закрылись, где отыскать?

 

И кем измерено и чем проверено
Страданье каждого на его пути?
Но каждому из нас сокровище вверено
И велено вверенное донести.

 

(Notes — juillet 1939)

Холодный весь июль, до двух последних дней, когда все-таки не жарко. Немножко отдыхаем от нищеты — деньги «Реклама».

Уехал Эмиль — сомнамбул. Девчонка, от которой не жду толка.

Грета опять была больна.

А главное, главное — даже Керенский в отчаянии, так близка война. Хорошо, если только еще месяц. Не видно другого выхода. Довели.

 

(1 août 1939)

Хорошая погода. Ездила с Катериной к Вигаму, поправлять корсет. Пришлет 1-го, и 155 fr. стоит. Оттуда путались пешком долго. Надо было цветов купить на Маделен. Устала.

В доме нет порядка.

Война с каждым днем грознее надвигается.

Как мне жаль Володю. Каменеет в одиночестве.

 

(2 août 1939)

Не знаю, что написать о... Лучше ничего.

 

230

 

Погода хорошая, прохладная. Но гуляли мало. Ч<ервинская> не пришла, написала, что завтра.

Была Ася.

Пильский до чего идиотски о «Смотре».

Что я думала целый день?

Все — бесноватые.

 

(3 août 1939)

Холодный дождь, временами проливень.

Пришла Червинская. Долго сидела, потом обедала.

Разговаривали о разных вещах. Она неглупая. М<ожет> б<ыть>, не очень глубокая, психологичная, как женщина. И есть истеричность. Но так — она довольно приятна.

Ложусь спать. Не хочу о важном думать.

Война даст России свободу?? «Там» думают так. «Здесь» это думать трудно. Да и не хочет большевизм войны — себе.

 

(4 août 1939)

С утра, даже с ночи, проливной, холодный дождь. Иногда переставал. В промежутке мы гуляли.

Цветы, цветы, цветы...

Пришел Керенский. Никогда не видела его в таком нервном упадке. Говорит, что война начнется около 20 августа. «Меня никогда не обманывала моя интуиция... (положим!!) и вот этого-то я и боюсь... Стараюсь найти 1 шанс за мир... Нарочно стараюсь... И не могу...»

Навел тоску.

Тэффи увезли в санаторию.

 

(5 août 1939)

 

...Какой бесстыдный на сердце страх...
Какие мысли во мне безумятся...
Но тень улыбки в твоих очах,
Пусть брови нежно и строго хмурятся...

 

Гуляли на Абике и Гюго в перемежающемся дожде. Вечером холодно. Агент из Буэнос-Айреса.

Без прецедента: военная англо-фр<анцузская> штабная миссия в Москву до подписи соглашения. А Япония присоединяется к «Оси»? Все лгут и себе, и другим. Царство обмана, лицемерия и страха.

О, если бы...

Довольно!

 

231

 

(6 août 1939)

Chez ma petite Soeur, naturellement1. Дождь пошел только когда мы доехали на Абике до своей двери.

Потом пришли: Спаржа, Черв<инская>, Кельберин и чехослов<ак> Морковин (малоизвестный). Разговоры все те же — сначала о еврейских бедах и т. д., потом, конечно, о войне, об Англии и Германии.

Спаржа все-таки еврейская сначала, а потом уж остальное. Пожалуй — семейно-еврейская, а не своя (мать, сестры...).

А Кельберин объективнее.

 

(7 août 1939)

Дождь, дождь... Особенно к вечеру, когда делается очень холодно.

Обещания каких-то «пезет» из Аргентины, до 10 т. fr. Письмо от польского кармелита, — его сделали священником. «П<оследние> нов<ости>» совсем не пришли.

Девчонка — врет, мажется и вообще — louche2.

От Гр<еты> ни звука.

Париж пуст, точно вымер. Впрочем, это всегда так. Но зато бывает тепло.

Пишу о Поликсене, вру, ибо не все точно помню, но в общем не вру.

 

(8 août 1939)

Дождь целый день грозил — пошел только вечером. Гуляли по Бальзаку, ничего путного не купили. Дм<итрий> в хорошем настроении, благодаря всяким «обетам». Они еще не выполнены.

Руднев не пришел, м<ожет> б<ыть> завтра.

В Поликсене я завязла. Не хочется писать.

От Гр<еты> и Мамченко — ни слова. А Тэффи лучше, написала очень трогательное письмо.

 

(9 août 1939)

В банк за деньгами Реклама. Погода не очень, но без дождя.

Руднев опять не пришел, нечего было требовать свиданья! Отменила назавтра Черв<ин>скую.

Не очень хорошо себя чувствую.

Сны.

 

1 У моей маленькой сестры <св. Терезы>, конечно (фр.).

2 подозрительная (фр.).

 

232

 

О войне все то же. Писать трудно.

Впрочем, что легко?

На уме Гр<ета> и Мамченко. Особенно Грета, конечно.

В моей утке 1400.

 

(10 août 1939)

Статья Ад<амови>ча о «Смотре». Много правильного, но скверный тон.

Погода без дождя, ветер, душновато.

Был Руднев (как похож на Ленина!). Его затревожило мое предисловие в «Смотре» (кот<оро>му он явно не сочувствует). Предлагал писать о литературе в «С<овременных> з<аписках>». Я обещала. Дмитрия не хочет явно.

Написала Ад<амови>чу длинное письмо. А от Гр<еты> и Мамч<енко> — ни звука!

 

(11 août 1939)

После завтрака — проливень. Мы вышли в самый дождь, потом он затих. Но сырость пронзительная. Мне это скверно, горло пухнет, и глухота тоже.

Была Червинская, мы много кое о чем разговаривали, между пр<очим>, об Адамовиче, его статье, его тоне и выкрутасах этого поборника «искренности».

Для похабного союза эти трусливые «демократии» послали даже свои военные штабы к Сталину, может — удостоит согласиться. И покажет пресветлые очи. Говорят — покажет. Но еще накланяются.

Зашли в тупик все: ни вперед идти некуда, ни назад нельзя, и на месте стоять — тоже нельзя. Положение!

 

(12 août 1939)

Погода недурная. Скорее тепло.

Последние магазины запираются. Больше не будет ни цветов, ни книг (остальное мне неинтересно). На улицах невиданные «зайцы». А следующие три дня (завтра воскресенье, во вторник большой праздник посередине «моста») еще хуже, да и далее, до 5-го сентября, — весь Париж одна пустыня. Ах, мне все равно! Лишь бы никуда не ехать!

От Асплунд Володе очень неприятное письмо о Грете.

 

(13 août 1939)

Кругом, через Mozart, к Терезе. Погода солнечная, не жаркая далеко, ветер. (Я вблизи.) Пустыня.

 

233

 

Вернулись на Абике, к нашей двери. В тот же момент к ней подъехали (на Кельбер<иновом> автом<обиле>) Черв<инская>, Кельбер<ин> и Спаржа. Дома уже был Терапиано.

Потом пришел Закович и Емельянов.

Сначала бурный разговор об Адам<овиче> (его тон!), затем, конечно, о войне и Гитлере, — еще более бурный.

Черв<инская> уезжает в Ниццу. Терапиано куда-то за Шартр.

От Мамченко и о нем — даже слухов нет. Напишу завтра открытку.

У меня гланды и кашель. Сквозняки. Но вздор все.

 

(14 août 1939)

Меня охватывает тоска. О, отчего? Знаю, положим.

Да, хочу, смею хотеть и боюсь, что смею.

Погода хорошая, солнечная и свежая. Гуляли по Henri Martin.

Боже мой. Боже мой, отчего все так? Ты хотел так? И хочешь?

«Милости хочу, а не жертвы».

А не жертвы.

 

(15 août 1939)

Его рождение. Погода светлая и свежая.

Поехали к пруду, но там все тела парижан, которые еще остались. И самые «демократические». Весь задний Париж — пуст. Все лавки до последней заперты.

Вернулись пешком. Пришла Ася. Вид, к удивлению, приличный (редкий).

Получила письмо от Г. Иванова из Биаррица. Удивительно как они все, эти подстарки, ех-молодые — а вернее, они же, — «недосиженные», как они друг друга ругают!

Похабные разговоры о похабном союзе «происходят в сердечной обстановке»!!

 

(16 août 1939)

Почти до дрожи доводят такие вещи, как перепечатка в «П<оследних> н<овостях>» статьи из «Правды» — восхваление «справедливой» войны, которую будут вести большевики в союзе с Францией и Англией — за свободу, против фашизма с его рабством и варварством.

Это уж люди сами не могут дойти до такой лжи, тут язык самого Отца Лжи, — «язык тонкий, длинный, красный и

 

234

 

востренький», как у Петра Верх<овенского> (по Достоевскому). «Имеющий уши»... но Он же, Папаша Лжи, позаботился раньше оглушить всех, власть имущих. Et voilà!1

Погода светлая. Гуляли на Абике до Трокадеро.

 

(17 août 1939)

Гуляли так себе (хотя погода славная, тепло, не жарко, свежий ветер). До сих пор разрыто у них Трокадеро, с выставки, которой сад изгадили. И эти два куба отдельные, вместо прежнего, милого, глупого Трокадеро, Трокадыры — не нравятся мне.

Вечером был толстяк — Карташев. Какой он, в сущности, ограниченный. (Traître2, но это честно.)

Устала.

 

(18 août 1939)

Жарко, как-то душнее. Но еще ветерок.

Гуляли без пафоса. Была Червинская, прощаться, — уезжает к Адамовичу. Она мне скорее нравится.

Насчет войны — хуже.

Читаю «Бесов». Шатов — в мыслях — чем не русский Гитлер?

Ах, все равно!

 

(19 août 1939)

Душно, хотели в Bagatelle, но накатились тучи, и хотя ничего не вышло — не рискнули, так гуляли.

Никого не было. Завтра тоже вряд ли кто придет, все уехали.

В Париже тихо, пусто, вечером свистит лягушка, меня кусают мустики3.

Кричу на Володю... из-за денег? Нет. Несправедливо, но справедливо. Хотя лучше бы воздержание. «Тот свет» — ближе и доступнее, чем Россия.

 

(20 août 1939)

Поехали дальше... В Marie d'Aut<euil>. 2 свечки Жанне. Потом к Терезе. Туча, гром, но я не боялась. И туча отошла.

Дома — Кель<берин>, грустный, проводил Лидию, Мандельшт<ам> и Спаржа.

 

1 И вот! (фр.)

2 Предательский, изменнический (фр.).

3 комары (фр.).

 

235

 

Все милые. И Спаржа, и Кельб<ерин> — напрасно Ад<амович> так раздражен.

(От него вялое письмо сегодня.)

Читаю «Бесов». Как удивительно, что он (Дост<оевский>) мог видеть вперед.

 

(21 août 1939)

С утра темно. Гроза. Потом только душно. Дм<итрий> к парикмахеру.

Я — так скучаю.

Ася обедала.

Письмо от Г. Иванова насчет возможностей (и невозможностей) устроиться в Биаррице. Глупое письмо от пьяного Пильского.

Больше ничего.

Военное напряжение все усиливается. Завтра? Послезавтра?

Я писала письмо брату Анатолию.

Цветы завяли. Свежих не достать. Все заперто.

 

(22 août 1939)

День довольно замечательный. Пока эти «демократии» с военными штабами четвертый месяц сидели в Москве, унижаясь всячески для похабного союза, — большевики моментально, за их спиной, заключили договор о «ненападении» — с Гитлером! «Londres est sous le coup de la bombe terrible qui a eclaté cette nuit...», «Les gouvernements de Londres et de Paris sont en état d'alerte...»1

Все дипломаты, взъерошенные, съехались с vacances2 и не знают, что делать. Открывают чрезвычайный парламент в Англии.

М. б., это не только увеличивает шансы войны, но делает ее неизбежной — не знаю, не знаю!

Но есть упоение в «уроке» этим болванам дипломатии и прессы, «окрученным» большевиками. Нужно, нужно знать, к кому лезешь. В конце концов они и Гитлера надуют; хотя он не такой уж дурак, положим. Что будет завтра?

Пожар в сумасшедшем доме.

А Керенский оказался в Пенсильвании и женится на богатой австралийке. Та ли это толстуха, кот<орая> нас возила на автомобиле в прошлом году?

Гуляли хорошо по каналу, погода прелестная.

 

1 «Лондон в ужасе от бомбы, разорвавшейся этой ночью...», «Правительства Лондона и Парижа в тревоге...» (газетные заголовки; фр.)

2 с каникул (фр.).

 

236

 

(23 août 1939)

Такой сплошной и промозглый дождь, что едва выходили.

Не могу удержаться от упоения «уроком»: задыхаясь от стыда и ярости, газеты говорят теперь о больш<евика>х то, что мы твердили 20 лет. «Double trahison!»1. Хотя почему double?

Гитлер не изменял, в верности и любви Франко-Англию не уверял. Вот тебе и «переговоры в Москве в сердечной атмосфере!» А теперь делают делегацию там же pied de grue!2

И какие пошли révélations3.

Хорошо, однако — по-прежнему (и хуже) не видно из всего этого выхода... Кроме отчаяния, т. е. войны, которая меньше всего выход.

Отсюда новая Yvonne4.

 

(24 août 1939)

Война уже почти факт. Данциг объявил себя немецким. Пакт Гитлера со Сталиным подписан. Мобилизация.

Да, выхода иного и не было, надо признать по совести.

Никакие переговоры с этим бесноватым, требующим уже всю Польшу, оказались невозможны (как невозможны и с подлой URSS (б<ывшей> Россией). Из Парижа уезжают все, кто может. Мы не можем.

Brun (Grasset) убит женой. Мамч<енко> объявился больной в Лондоне.

Боже мой.

 

(25 août 1939)

Тяжелое состояние духа, с которым все время полусознательно борюсь... или затираю его и не могу затереть.

Опять полупростужена. Все глохну.

Мобилизация проходит уныло. Никакого подъема. Да и откуда ему быть?

Все беженцы взяты на учет — по алфавиту.

Неожиданно явился Г. Иванов из Биаррица. Жену оставил пока там.

Рузвельт, папа, король бельгийский и еще кто-то — воззвания к Гитлеру о мире. Он не внимает, «бросается и в огонь, и в воду» — как прилично бесноватому.

 

1 Двойная измена (фр.).

2 в позе шлюхи (фр.).

3 разоблачения (фр.).

4 Служанка (фр.).

 

237

 

Погода свежая. Д<митрий> в подавленном настроении.

В утке 1700.

 

(26 août 1939)

Агония продолжается, но все хуже. Только «чудо» может спасти от беса, самого Отца Лжи, овладевшего полмиром. Ведь он-то и есть «человекоубийца изначала».

В чудо никто не верит, а потому и нет сомнений насчет войны.

Милая погода; в Багателль (откуда мы через канал пешком до café), тишина, зелень, утки, розы, рыбы, купавы, «свод неба голубой»... но этот свод уж отравлен людьми, оттуда ждут смерти — бомб...

Тереза! Тереза!

 

(27 août 1939)

День сероватый, теплый. У Терезы столько свечей, издали словно купина.

На улицах пусто, уныло, люди с газетами. В газетах то же, «coup»1 отложен на 24 часа. Ася утром требовала, чтоб мы уезжали. Боится синих фонарей.

Дома — Мамченко, черный, худой. Спаржа, Манд<ельшта>м и Г. Ив<анов> с Пигал<лицей>, которая тоже из Биаррица приехала.

Всех призывают, пока по буквам, а потом, будто, сразу всех.

М. уверяет, что не будет войны. Без оснований.

 

(28 août 1939)

Сегодня русское Успение. Ася была, видела Манухиных в церкви. Недавно вернулись и теперь не уезжают. Он даже не верит в войну. Ну, да не все ли равно до них.

В газетах — то же; с минуты на минуту ждут, дипломаты вьются. Гитлер справедливо ответил Даладье насчет «коридора» (а если б Фр<анц>ия была отрезана от Марселя?), но, конечно, неизвестно, что у него сзади слов. Польша уперлась, фатально, в Верс<альский> договор, и державы фатально обречены его и ее защищать. Никому нет выхода, но война тоже не выход, ибо кровью будет нарисована какая-то другая карта Европы, не версальская.

Теплый, почти жаркий день. Мы ездили к Бюрэ, но его нет и следа. Ночью сегодня велено огни тушить везде. Ночь лунная.

Письмо от Греты — никакое.

 

1 удар (фр.).

 

238

 

(29 août 1939)

О, какой день!

От катастрофы отделяют нас уже не часы даже, а минуты. Да сейчас, может быть, и минут уже нет...

Утром я пришла в бешенство (непозволительное) против Манухиных. Я не могла себе представить... но не хочу писать, я еще не спокойна. И Тереза мне говорит: «Quand nous sommes incomprises et mai jugées, à quoi bon se défendre? Laissons celà ne disons rien; c'est si doux de se laisser juger n'importe comment! О bienheureux silence qui donne tant de paix à l'âme»1.

От Черв<инской> письмо из Ниццы. Очень милая она. (Ответила.)

 

(30 août 1939)

Никакого вообразимого выхода. К чему это дипломатическое секретное беганье, летанье, суета?

Насчет М<анухиных> — я была права. Это он, глупый и грубый человек. Он ведь не понимает. Ей, должно быть, стыдно за него.

Но не стоит об этом долго.

День теплый. Дождь только утром.

Вся эта книга советская — бесстыдная, применительная к большевизму.

Тереза! Тереза!

 

(31 août 1939)

Это Она, все Она.

В 2 часа — в город, за южноамер<иканскими> деньгами. Погода тепло-жаркая (не очень). Ася. Жалеет Т<атьяну> Ив<ановну>, которую затуркал этот самодур. Все-таки c'est louche2. Неужели она так обманывает себя.

В городе — давка. Толпы народа, авто и нет проезда — роют подземелья. А в нашем quartier3 — пустота. И автобусы идут сюда все пустые.

Струны все натягиваются. Секретные переговоры интенсивнее.

Но сегодня, говорят, бесноватый войдет ночью в Данциг.

Был Мамч<енко>. До чего он милый.

 

1 «Когда нас не поняли и осудили — как защищаться? Оставить как было, не говоря ничего; это так сладко, не судить, все равно как! О блаженство молчания, дарующего такой мир душе» (фр.).

2 это подозрительно (фр.).

3 квартале (фр.).

 

239

 

(Notes — août 1939)

Месяц самой тяжелой агонии мира. И с последним днем месяца она закончилась. Бесноватый взял Данциг в эту ночь, атаковал Краков и Варшаву, где уже убитые.

Августовские заметки и мысли.

Очень тяжелое (внешне) лето. Сначала бедность, особенно с апреля по август, постоянный холод, дожди. Тяжело — безвыходная и европейская атмосфера, ежедневное ожидание войны.

Мои мысли в трех направлениях. Или не в направлениях, а как бы три кольца — отдельные, но друг с другом связанные.

Тройственное единство Христа (самого Христа), отражение этого единства в Евангелии. Невоспринятость этого отражения (синтеза). Христианская «мораль» (общепринятая) берется лишь из одной части Евангелия, из его тезы, но без малейшего сознания, что эта теза.

Вообще, Хр<истос> и Ев<ангелие> часто берутся даже по кусочкам, по вкусу. Кусочки относятся либо к тезе, либо к антитезе (когда к последней — также без подозрения, что это антитеза.) Может быть, человеку не по силам даже просто умом понять, что в Хр<исте> — «да» и «нет» слиты, соединены в одно; но даже если это понять (т. е. что они там находятся) — остается загадкой, как они там соединены. Таинственный нечеловеческий синтез. Было бы уже очень много, если бы хоть в сознании открывалось, что в Хр<исте> вот эти самые «да» — «нет» вместе, а как и почему они вместе — это уже для «потом», а сейчас не думать.

Продолжаю, но забыла второе кольцо. Ничего, вспомню. Сейчас думаю, что в данный момент все народы лучше своих правительств. Каждое своего народа не достойно. Ведь ни один народ не хочет войны. А пр<авительст>ва — хотят и решают сами, одни.

Конец августа. Какие тут «мысли», когда надвигается Атлантида.

Длинный и страшный этот август.

И кончился войной!

Что же еще писать?

 

(1 septembre 1939)

Да, война — еще без объявления, но это неважно. Гитлер напал-таки на Польшу. Бомбардирует Варшаву, объявил

 

240

 

Данциг немецким. Во Фр<анции> — всеобщая мобилизация. Люди стоят перед афишами: Patrie en danger1.

Чему как-то не верят: ведь Польша! Никак не поймут, что Англия не отступится и, если нужно, возьмет Фр<анцию> под мышку и... Подъема, однако, ни малейшего. Италия молчит (Г<итлер> ее будто освободил).

Ася в панике (?). Тьма на улицах и в домах.

Я пошла к дантистке, освободясь.

Интенсивный стыд за всех (себя включая), за войну.

 

(2 septembre 1939)

Просто не хочу писать. Война и война. Автобусы прекращены.

Завтра и до конца мобилизации жел<езные> дороги закрыты.

Лампы у нас задернуты синим.

С утра Андроников, Ася, Г. Иванов (а Пигалица добыла здесь деньги и укатила обратно в Биарриц).

Главное, Дм<итрий> в нервном состоянии. А мне все равно, так или иначе.

Муссолини объявил (даже Рузвельту), что он hors du conflit2.

Морис был отправлен в Гавр.

 

(3 septembre 1939)

Тогда — 25 лет назад — писала, теперь не могу.

Англия объявила войну.

В Польше уже 1500 убитых от налетов.

Париж черен как уголь и пуст. Каждую ночь (и сегодня) ждут бомб.

У Терезы тихо, тихо.

Дома — Терапиано, М<андельшта>м, Г. Ив<анов>, Мамченко, Фельзен — Илюша!

Не уезжает!

Окна оклеены бумагой накрест.

Италия еще ждет.

 

(4 septembre 1939)

И Франция объявила войну Германии.

На Лондон был уже налет. Нынче (пишу ночью) ждем на Париж, ждем сирены. В Польше разрушен Ченстохов. (Бомбы и в Отвоцке, где смертельно больной Дима. Он этого не выдержит!) Боже мой!

 

1 Отечество в опасности (фр.).

2 вне конфликта (фр.).

 

241

 

Кошмарное путешествие к Бюрэ, которого мы видели ½ минуты. Почти все метро заперты, других сообщений нет. Все ходят по улицам с масками (у нас нету, и достать нельзя).

Окна облеплены бумагой. Ни одного огня.

Нельзя передать атмосферу. Магазины заперты. В газетах белые места.

О, сирена!

 

(5 septembre 1939)

Вчерашняя ночь...

А теперь, сейчас, вторая — ожиданья. В «abri»1 мы не пошли, все равно у нас нет масок. Три часа в темноте, в полусне кошмарном, вместе, прислушиваясь... Но взрывов не было еще слышно. Будут, м. б., сегодня. Говорят, — attendre au pire2. Дм<итрий> сначала уверял, что надо не двигаться, привыкать... Теперь видит, что нельзя «привыкать» к Атлантиде. Да и незачем.

Девчонку сестра увозит. Ася уехала в монастырь. Не знаю, что еще писать. Жду.

И тотчас!

 

(6 septembre 1939)

Пишу раньше, до третьего налета. Вчера не успела написать, как началось. Кончилось через два часа муки, а в 10½, когда после нескольких часов сна вышла в столовую, сегодня — опять сирена. Опять налет и с какой-то стрельбой. Скоро кончилось что-то сегодня. Но тут физика, — можно ли не спать ночи подряд?

Налета не было в эту ночь (на четверг). Но я поздно и плохо спала. Видела себя во сне у Манухиных — но Т<атьяны> Ив<ановны> не было, будто нарочно ушла.

 

(7 septembre 1939)

Какой день! С утра — вдруг телеграмма от Ксении Мережковской, племянн<ицы> Дм<итрия>, которую мы знали здесь 35 лет тому назад и — видели здесь летом один вечер. Я шутя сказала: вот, будет война, мы приедем к вам. И теперь — voulez-vous venir chez moi à Lausanne?3

Лучше же с ней, чем в Биаррице вдвоем, покинутыми. Но тут начались наши странствия — в префектуру, потом к Бюрэ

 

1 убежище (фр.).

2 ждать худшего (фр.).

3 вы приедете ко мне в Лозанну? (фр.)

 

242

 

(чтобы дали выезд), потом опять в префектуру, и опять... и завтра опять, е<сли> б<удем> ж<ивы> (жду сирены!). А в 2 ч<аса>, в здешнем комиссариате, куда нас без очереди пропустили (для какой-то проверки и empreinte1) — вдруг столкнулись с Манухиными! Несколько минут говорили там, потом на тротуаре. Она меня целовала, я — ее... Но... говорит: «Вот мы столкнулись перед лицом смерти»... «А в жизни?» «Нет, говорит, в жизни что-то такое произошло...» О, как все-таки непонятно! Да что такое произошло?? Что? Я никого не осуждаю, но какое это христ<ианст>во?

Жду сирены проклятой. Польшу они обстреливают, но Варшаву еще не взяли (сегодня).

 

(8 septembre 1939)

Все опять изменилось. В преф<ектур>е прождали напрасно, а у Бюрэ нам сказали — уезжайте немедленно, ибо грозит разрушение Парижа. В Швейцарию не дают виз, сербский посланник говорит, кроме того, что там плохо, да и опасно. Сирены вчера не было, жду сегодня. Если будем живы, завтра должны ехать в Бордо в переполненном поезде — в Ходынке. Целый вечер укладывались. Да, что Атлантида. Был налет на Тулон и Марсель.

 

(9 septembre 1939)

Уезжаем. В кошмаре. (В посл<еднюю> минуту Ася.) Ждали в адской жаре в наполненном вагоне два часа. Потом поехали. Кошмарная ночь! Кошмарный поезд! Посреди ночи бесполезная Ходынка.

 

(10 septembre 1939)

Пишу в Бордо. Остались, поезд на Байону уехал. Завтра утром дальше.

(Бордо — это «Gaby mon amour»2 Шарля Деренна.)

Жара.

 

(11 septembre 1939)

<Заголовок:> Бордо — Биарриц.

Чудно выспались в Бордо. Затем — новое путешествие, без дна и покрышки...

Мутно и холодно. В одном поезде, потом вылезли, потом опять туда же, потом, с Байоны, до какой-то Négresse, оттуда

 

1 оттиска (фр.).

2 «Габи моя любовь» (фр.).

 

243

 

в полутрамвае до Биаррица, где мыкались по отелям, до темноты, до одурения... пока попали в довольно дрянную, но дорогую Britannica. Гроза, серость, духота.

 

(12 septembre 1939)

Биарриц (Britannica).

Дождит, серо, ночь я довольно кричала. Ищем квартиру. Когда мы спали в Бордо — в Париже опять alerte1.

Пришли Ив<ано>вы.

 

(13 septembre 1939)

Биарриц (Rocailles).

Переехали туда, где Ив<ано>вы, в Rocailles. Очень мило, но дорого.

Гуляли около океана (погода лучше).

Володя простудился.

Дм<итрий> отправил письмо племяннице.

 

(14 septembre 1939)

Биарриц.

Погода отчаянная, и дождь всю ночь.

Дм<итрий> пишет письмо Гамсуну.

Володя — Асплунд.

Мне не хочется писать ничего и никому.

 

Все дни изломаны, как преступлением.
Седого времени заржавел ход...

 

Какая тоска.

 

(15 septembre 1939)

Б<иарриц>.

Погода лучше. И море лучше. Ходили на Viérge. Здесь все хорошо, если б...

Заходили в церковь. Володя будет регистрироваться в Байоне.

В Польше отчаянье войны.

Париж и Лондон эвакуируют.

 

(16 septembre 1939)

Биарриц.

Все то же. Не пишется. Скучно очень.

Погода хорошая. Океан. Скучно очень.

 

1 тревога (фр.).

 

244

 

Rocher de la Vierge1 (вчера).

 

(17 septembre 1939)

Биарриц.

Были в той церкви. У Марии.

Большевики тоже напали на Польшу.

Димы наверно нет в живых.

Варшава полуразрушена. Трупы погребают где попало.

Скучно, скучно очень.

 

(18 septembre 1939)

Б<иарри>ц.

Невероятно скучно. Погода хорошая. Океан голубой.

У дантиста. Потом Г. Ив<анов>. Потом эта Рауш.

Вот как скучно!

Все боятся URSS. Все «пуговицы» задрожали. Что между Гитл<ером> и Ст<алиным> — неизвестно. Какой уговор, какой пакт. И кто кого надует.

 

(19 septembre 1939)

Б<иарри>ц.

Ничего не писала. Варшава еще держится. Большевики ее в спину. Бомбы, кровь...

 

(20 septembre 1939)

Биарриц.

Кошмары, конечно. Тяжесть, скука (особенная). Друзья-убийцы сошлись в Брест-Литовске, делят полузадушенную Польшу.

Франц<узская> пресса ругает большевиков ругательски. Спохватились!

На 22 года опоздали.

 

(21 septembre 1939)

Биарриц.

Сегодня три (первых) письма, пересланных из Парижа. Открытка и письмо от верной Греты. И от Аси.

Дм<итрий> все в тревоге (и в нездоровье).

Англ<ия> и Фр<анция> обращаются с Польшей немного как Бог с Иовом; ничего, мол, терпите пока, а потом у вас будут новые дети, новые волы...

 

1 Утес Девы (фр.).

 

245

 

Погода теплая.

 

(22 septembre 1939)

Биарриц.

Все то же. Писала Грете письмо и открытку Мамченке.

В газетах без движения.

Погода сырая, был дождичек, гуляли мало, Дм<итрий> брал (плохую) ванну. Потом пришла эта баронесса — довольно настырливая.

Г. Иванова давно не видела.

А уж как я глуха!

Скука.

 

(23 septembre 1939)

Б<иарри>ц.

Даже не знаю что — от скуки.

Главное — трудно очень писать о важном, т. к. или слишком многое кажется важным, или ничто. Последнее, пожалуй, вернее.

 

(24 septembre 1939)

Биарриц.

Погода дивная.

Скучно. Советы поделили Польшу с Германией, но взяли себе (тихим манером) львиную долю. «Торжественное шествие коммунизма в Европу!»

Общий абсурд.

Ходили к той «Марии» дальним путем.

О, как скучно!

 

(25 septembre 1939)

Биарриц.

Погода еще лучше. Туда-сюда гуляли. Дм<итрий> в дурном расположении.

Гитлер спешит на западный фронт.

Скука продолжается.

 

(26 septembre 1939)

Биарриц.

Все то же. Шествие большевиков в Европу. Вот когда...

Мы как всегда в одной комнате, ссоримся, особенно утром.

Дм<итрий> в непрерывном беспокойстве о деньгах.

Утром гуляли у океана. Очень хорошо. К вечеру — дождь.

 

246

 

Ждали в нитяной лавке.

Ложь! Ложь! Куда от нее деваться!

 

(27 septembre 1939)

Биарриц.

Дождя нет, очень хорошо, после Д<митриевой> стрижки на площади — ходили опять к Vierge.

Дм<итрий> хочет в Париж, да и я, пожалуй. Как расстраивает газета, а ведь в ней все то же. Ложь!

Италия пока молчит. Соединится с Гитлером — Сталиным, или нет? Или когда?

Все абсурд.

 

(28 septembre 1939)

Биарриц.

Тяжелый, угрюмый день. Холод ветра. Варшава сдалась.

Кончена Польша. Торжество большевизма.

Никто не знает, что будет дальше.

Оно:

Тереза! Тереза!

Тереза!

 

(29 septembre 1939)

Сегодня редкий день в смысле торжества большевиков везде и пакта с наци. Угрозы последних Англии и Франции.

Перевернута страница истории.

Но какие тут могут быть слова, какие записи!

Вечером у Ив<анова> и Пигалицы.

 

(30 septembre 1939)

Биарриц.

Утром солнце. Мы были у моря. Красивое, черное, — океан.

Потом, в 4, — дождь. Немножко переждали, из Колонн пошли к Марии. Там хорошо, темно, тихо.

Под дождем опять — вернулись.

Большевизация Германии?

Ничего нельзя понять от редкого абсурда.

Варшава разрушена.

Сегодня рождение Терезы на небе.

 

(Notes — Septembre 1939)

Какие могут быть заметы об этом страшном месяце?

 

247

 

(1 octobre 1939)

Биарриц.

Повторять газетные вырезки нет смысла. Пусть лежат здесь.

Большевики уже в Балтике, как на Балканах. «Нейтральны».

Абсурд.

Океан грозный, бушующий. Сыро везде.

 

(2 octobre 1939)

Биарриц.

Самый гадкий день. Непрерывный темный дождь. Мы ссорились, конечно. Все.

Прелестная открытка от Мамч<енко>. Телеграмма от Пиччиоли с неопределенными обещаниями.

Все понемногу примиряются с большевиками (Черчилль). Думают, что без Гитлера все будет великолепно. Боже мой. Боже мой!

 

(3 octobre 1939)

Биарриц.

Погода лучше, оч<ень> тепло, океан голубой нежности.

Гуляли и утром, и вечером. Денег нет. И Грета не отвечает. У меня кучи всяких грустей и мыслей. Но... «Кому повем печаль мою?»

«Молчи, скрывайся и таи...»

Война — то же.

 

(4 octobre 1939)

Биарриц.

Жаркая погода. Устала гулять.

Телеграмма от Гр<еты>, что высылает «deux cent»1.

Погода неверная.

Речь Чемберлена, по-моему, правильная; смысл ее — никаких переговоров ни о чем и никогда с Гитлером. Т. е. война до его исчезновения (не Германии и ее народа).

 

(5 octobre 1939)

Биарриц.

Буря. Холод.

Среди дня лучше... Нет, утром лучше.

Но океана нет — одна пена.

 

1 две сотни (фр.).

 

248

 

Дождь.

Письма.

Никто не получает наших. Ни мы.

 

(6 octobre 1939)

Биарриц.

Все дни спутала, вчера — с сегодня.

 

(7 octobre 1939)

Биарриц.

Серо, холодно, но тихо.

 

(8 octobre 1939)

Биарриц.

Дождь, дождь.

В газетах та же болтовня. И война. И цензура. И то же непонятие о корне всего — о большевиках, которые уже над всеми «пуговицами» и одолевают Финляндию.

Племянница тел<еграфировала>.

 

(9 octobre 1939)

Биарриц.

Прелестное, почти жаркое утро и — пронзительный, серо-холодный, до бури ветер днем.

Ходили в церковь, но очень далеко обошли, и на возврате ветер прямо валил с ног.

Все еще жуют речь Гитлера. И все то же. О, какая страшная, тяжелая скука!

Письмо от Пиччиоли. Журнал Кер<енского>, который в Америке, а его объяснения — белое место.

 

(10 octobre 1939)

Биарриц.

Погода так себе, но нет дождя. Неудача с дант<истом>; обезьяна белая; карточка от Греты. На душе тяжело.

О войне ничего не пишу, т. к. все о<чень> невероятно. Б<ольшеви>ки взяли «пуговицы», очередь за Финляндией.

 

(11 octobre 1939)

Биарриц.

Неприятный день. Да, надо в Париж. Ничего не поделаешь.

Кошмары войны и Сталина.

 

249

 

(12 octobre 1939)

Биарриц.

Сплошной дождь. Ходила одна к дантисту. Потом в Колонны.

Володя болен. Говорит — печень.

 

(13 octobre 1939)

Биарриц.

Лучше погода. Даже почти жарко.

Ссорились. Письмо от М<амченк>о. Деньги Греты. Проспекты пансиона племянницы. Американские девицы. Роскошь.

Речь Чемберлена.

Война — и неизвестность.

 

(14 octobre 1939)

Биарриц.

Жаркий день. Письмо от Греты.

Хочется в Париж.

Могу ли я терпеть то, что в мире и мир? Нет. Уже почти не могу.

 

(15 octobre 1939)

Биарриц.

Жаркий... казалось... но ветер, ветер... и холод. И дождь?

В ц<еркви> Марии душно, служба... Хочется в Париж.

 

(16 octobre 1939)

Биарриц.

Прелестная погода.

Пойми, кто может, почему я ни звука не могу писать — ни здесь, ни даже письма. Иной раз хочется взять большую тетрадь, и все такое ни на что не похожее — записать. Но тотчас не хочется. Невозможно? Или что? Должно быть, от СКУКИ. А что такое — Она?

 

(17 octobre 1939)

Биарриц.

Серый день. Но тепло.

Неприятное у нас помещение.

Что готовит Гитлер?

Да, странная (и особо — страшная) война.

 

(18 octobre 1939)

Тепло, почти жарко, теплый и сильный ветер.

 

250

 

Ходили смотреть квартиру, простенькую, но подходящую, как будто. Наняли. Там баба полугорничная, но ничего.

Деньги от племянницы.

Потом гуляли, тучи. Зашла в церковь Жанны. Там неожиданно оказалась и Тереза.

Гитлер наступает и налетает на Англию. О, какое все мертвецкое.

 

(19 octobre 1939)

Обложное небо, холодный туман, изредка дождь.

Гитлер то наступает, то грозит. Поверх подлости неисчислимая глупость.

Англия в это время торгует с большевиками, расползающимися по Европе, как сальное пятно.

 

(20 octobre 1939)

Biarritz.

Небо серое, а главное — ужасный холод. Завтра думаем переехать из Rocailles, их не жалеем ничуть. К Madame Gracieuse Elichery-Puyon (бывш<ая> горничная или гувернантка) на rue Gambetta, 14.

 

(21 octobre 1939)

Biarritz 14, rue Gambetta.

Холодный, как зима, день. Солнце.

Переехали. Камин. Печка. Кажется — ничего.

Тереза! Тереза!

 

(22 octobre 1939)

Biarr<itz> — Gamb<etta>.

Холодная ясность.

Пришла эта баронесса с вялыми цветами. Ивановы с пирогом.

Скука.

Плохо сплю.

Гитлер рвет и мечет. Странная война... дипломатии (не считая теплой крови). Все совещаются... в Берлине. Еще бы! Турция его обманула, а Сталин, конечно, воевать рядом с ним не пойдет.

 

(23 octobre 1939)

Биарриц. Gamb<etta>.

Та же холодная ясность. Тихо. Вчера письмо от Мамченки.

 

251

 

У нас довольно тепло.

Немножко денег из Буйноса-Айреса.

35 лет м<аминой> с<мерти>.

 

(24 octobre 1939)

Б<иарриц> — (Gamb<etta>).

Мои именины. Чудный день (кажется, последний, ибо к ночи потемнело).

Гуляли много — и утром, и потом. Было хорошо, туда, к Испании...

Неизвестно, что решил Гитлер. Налетает на Англию.

Большевики усиленно большевизуют свою добычу — разделенную с Гитл<ером> Польшу. И другие куски, доставшиеся ему.

У нас тепло, у меня даже жарко от камина.

 

<Страница за 25/26 октября отсутствует.>

 

(27 octobre 1939)

Такой же дождь отчаянный. Я — к дантисту.

Открытка от Мамч<енко> и В. Н. Буниной.

Неопределимые угрожения Г<итлера>.

 

(28 octobre 1939)

Погода лучше, но серо и сыро.

Угрожения.

 

(29 octobre 1939)

Сияющее небо. Допишу завтра.

Засерело вновь. Ивановы с каким-то Кугушевым и Сазонова.

La guerre des nerfs1.

У Ив<анова> «пошлая метафизика», по Д<митрию>, а по-моему, никакой.

 

(30 octobre 1939)

Опять дождь. Но мы гуляли без дождя. В Колоннах этот Рафалович с женой, Г. Ив<анов> и Сазонова.

Бросится ли бесноватый? Неизвестно.

Океан может меняться на глазах. Из грязного делается зеленым и обратное.

 

1 Война нервов (фр.).

 

252

 

(31 octobre 1939)

Тепло, мягко. Бледноватое солнце. Открытка от Гр<еты> от 24-го.

Написала ей, Ивонне, Катерине и Спарже.

Ссорились. Дм<итрий> в д<урном> настр<оении> благодаря отказу итал<ьянского> прав<ительства> переслать деньги (2000) от Пиччиоли.

Бесноватый в напряжении.

 

(1 novembre 1939)

Самый сияющий и прелестный день. Что было — после (ничего особенного, ларингит).

 

(2 novembre 1939)

Уже хуже, но тепло.

 

(3 novembre 1939)

Целый день дождь, т<ак> что после обеда мы и не выходили.

«Drôle de guerre»1, говорят все, ибо... никто не воюет. Гитл<ер> разочаровался в военной помощи б<ольшеви>ков и не знает, что ему делать.

 

(4 novembre 1939)

Утром дождь, потом ветер. Потом ссорились. Потом ничего.

Бесноватый в том же положении.

 

(5 novembre 1939)

Чудесная погода. Море в мыле.

Бар<оне>сса выпила Д. Ив<анов> и Пиг<алица> обычны.

Вовне — то же. Б<ольшеви>кам все кланяются. О!

 

(6 novembre 1939)

Я видела во сне... Потом напишу, если сумею. Но я не боялась, хотя это он-она — ко мне.

Слишком теплая погода, совсем летняя. Красота Мирамар. В Колоннах — Сазонова.

Володя ушел на всю ночь к Ивановым.

От Ил<юши> открытка.

 

(7 novembre 1939)

Продолжается жара, южный ветер.

 

1 «Странная война» (фр.).

 

253

 

Писала карточки. Внешнее положение такое же.

Проклятая годовщина:

 

Как скользки улицы отвратные,
Какая стыдь!
Как в эти дни невероятные
Позорно жить!
              25 окт<ября> 1917 в СПб.

 

(8 novembre 1939)

26 окт<ября> Дм<итрия> Солунского.

Уже свежеет день. Но еще тепло.

Сюрприз: наш дом в Париже не топится. Что это? Совдепия?

Как туда ехать, Боже мой?

Испуганные Бельгия и Голландия выступили с «миром».

Стыдно не за цензуру (обелившую Алданова), а за «Новороссийцев».

 

(9 novembre 1939)

Начало 9. В ц<еркви> Ж<анны> Д<евственницы>.

За Бельг<ией> и Голл<андией> — все северные — туда же.

С утра дождик, потом ничего.

На Гитлера было будто бы неудачное покушение в Мюнхене. Bluff!1

«Le grand écrivain russe...»2 в «Biarritz».

 

(10 novembre 1939)

Очаровательная сероватая погода. Г. Ив<анов> и Пигалица, в ожидании перебивки своей мебели желтым шелком и приемов герцогинь Цетлиных и пр<очее> — он ходит в синема, она — в институт красоты.

Грустно. Или что?

Газеты опротивели. Адольф жаждет голландской тетки.

 

(11 novembre 1939)3

Война — 22 года!

Сплошной дождь, так что утром даже не выходили. Баронесса лепит «grand écrivain». Он в дурном настроении.

А я! А я!

Б<ольшеви>кам все улыбается.

 

1 Обман (фр.).

2 «Великий русский писатель...» (фр.)

3 День заключения перемирия с Германией в 1918 г.

 

254

 

Невиданно!

Писала Мамч<енко>, Асе, Ольге Львовне. Вчера Зенз<ино>ву, Морису.

В Париже вчера alerte.

 

(12 novembre 1939)

Дождь, но меньше.

Днем (до 8 веч.) самое неинтеллиг<ентное> общество (en gros1 беря).

Этот Рабинович или Рафалович с женой и падчерицей, Ив<анов> с Пигалицей, Сазонова и баронесса... еще кто-то вроде.

Гитл<ер> грозит Голландии и Бельгии.

 

(13 novembre 1939)

Гитлер с Гол<ландией> и Бельгией, кажется, сел, ему не советуют.

Днем вдруг Кошка, за ней Фаррер, как всегда hagard2 и хромый. Уехали на автомобиле.

Погода лучше.

Письмо от Спаржи, из-за кот<орого> мы с Д<митрием> не согласны.

«Антижан». Нет, но я не хочу каверн.

 

(14 novembre 1939)

То дождик, то солнце. Я больна, — в голове шум, горло, — но гуляла. Пройдет. Письмо от Мамч<енко>.

Пили кофе в тихом кафе. В Колоннах духота, вонь, стрекочущая с кем-то Пигалица в роскошной шубе и туман от дыма.

Да, «все умерли, остальные сошли с ума».

 

(15 novembre 1939)

Дождь, дождь... Очень надоело.

Надоели и бесполезные газеты.

Днем — португалец (газетник) с Кугушевым.

Вечером — редактор «Биаррица» с этим загадочным Дьяченко, что существует уроками бриджа среди растакуэров3. Пигалица, чтобы проникнуть в это общество (?!), взяла уж у него первый урок. Хвалит ее способности.

О, скука.

 

1 вообще, в целом (фр.).

2 дикий, суровый (фр.).

3 авантюристы, подозрительные личности (фр.).

 

255

 

(16 novembre 1939)

Дождь такой, что утром нельзя было выйти. И ураган. Наша хозяйка-прислуга больна. Дм<итрий> в скв<ерном> настроении. Повлек меня в серый ураган перед нашим визитом в гетто (к Рафаловичам).

Утром писала Грете, Спарже и Мамч<енк>о.

Гитлер, говорят, до весны ничего не предпримет. Раздирается нерешительностью и сомнениями.

 

(17 novembre 1939)

Дождь опять и опять. И ветер.

Никого, слава Богу, не видели. (Да, барон<е>сса.)

О Володе странном после допишу.

 

(18 novembre 1939)

Такое безобразие. Эта фотогр<а>фия португальца, — явно выдумка Ив<анова> с Пигалицей. Собрались вкупе (у нас) с Дм<итрием> в середине ...о, к чему?!! И бар<оне>сса с бюстом, и т. д.

Я оч<ень> скверно спала. К вечеру (только!) погода прояснилась.

Война во всех «нервах». Налеты (пустые) на всю Фр<анци>ю.

 

(19 novembre 1939)

Дождик, ветер... У него болит живот. Пишет ф<илиппик>и.

Всякие люди, ненужные. Те же, что вчера. Плюс американка, последнего уродства (баронессная).

Боже мой, где ты?

 

(20 novembre 1939)

Много писем — неутешительных. Да и чем можно утешить... от ЭТОГО?

Погода средняя. Дм<итрий> в лучшем настр<оении>, ибо кончил письмо.

Когда-то мне не хватало этой странички, но теперь — какие слова?

Домой, что ли. Если б сразу, вдруг... Или все равно.

 

(21 novembre 1939)

Начало солнца. Опять этот португалец. Затем внезапно Кошка.

Затем в доме Фаррер. Затем не знаю что.

 

256

 

(22 novembre 1939)

Солнце, холодно. Последний португалец. Потом мы куда-то за пропусками. Чтоб уехать в Париж 9-го.

Нет, что мне этот черный холодный Париж.

Корабли топят. Аэропланы летают. А больше ничего.

 

(23 novembre 1939)

Холодно, но яркое солнце, испанские горы, голубой океан.

К вечеру у Сазоновой, где этот Ля<пути>н с грузинкой и такой холод во вздыбленном домишке!

 

(24 novembre 1939)

Теплее. Но хорошо.

У стены на Мирамаре.

 

(25 novembre 1939)

Бледное солнце. Известие, что в Париже у нас будет топка.

 

(26 novembre 1939)

Погода прямо божественная. Утром мы на Côte Basque1 (Miramar), вечером тоже гуляли допоздна.

Потом Сазонова, Ивановы, Ляпут<и>ны и князь. Грузинок не было.

Да, еще бар<оне>сса.

Какой у Ив<ано>ва тон неприятный. Деморализующий.

 

(27 novembre 1939)

Погода еще лучше. Безоблачная, и тепло.

К Испании ходили на закат.

Утром к маяку. Целый день так, все надо идти гулять.

В газетах — все то же. Корабли топятся. И только.

 

(28 novembre 1939)

Дождь весь день. Темно. Дм<итрий> ждал напрасно своего Атланта.

 

(29 novembre 1939)

Дождь опять.

Не Атлант, а приехала Кошка (Фаррерша), а сам уехал в Байону и пропал. Очень неприятно мы ее оставили на мок-

 

1 Сторона басков (фр.).

 

257

 

рой темной улице, несмотря на мои протесты, где она его и не дождалась. Неизвестно теперь, что с ней и с ним.

 

(30 novembre 1939)

Вес<енняя> погода, солнце, длинные утренние гуляния.

О другом — что писать? Своими словами? Пусть эти тяжелые вырезки из газет...

Когда-то мне мало было этой странички, а теперь... руки не подымаются.

 

(1 décembre 1939)

Солнце, красивый туман на испанских горах...

Финляндия покорилась? «Они» протянули лапу, попробовали — можно. Безнаказанно?

О, и так всегда! Доколе, Боже мой?!

Будет когда-ни<будь> урок...

 

(2 décembre 1939)

Дождик, Финляндия не покорилась, и они стали с ней, как с Польшей. «Все» уверяют, что они «душой с ней»... но пальцами не двигают, конечно. Да и не то, а то, что большевикам всё простят в конце концов! Это будет страшнее всего — если будет.

 

(3 décembre 1939)

Дождь, скука.

 

(4 décembre 1939)

Дождь. У Ивановых — ужас. Потом напишу. Финны дерутся.

 

(5 décembre 1939)

Ужасный день, дождь, ветер. Пигалица вечером (вопреки моему мнению) с редактором «Биаррица». Г. Ив<анов> совсем не пришел.

Б<ольшеви>ки продолжают свое. Мир платонически протестует.

Всё простят. Боятся фикции — «количества». Не понимают, что у б<ольшеви>ков эта фикция — уже определенная.

 

(6 décembre 1939)

Ураган. Буря. Нельзя идти прямо. Не жаль уезжать.

В мире — то же. Охи над Финляндией. Угроза Северным.

 

258

 

Советские оболтусы все те же — идут с пулеметами сзади. И сдаются.

Фр<анцузские> газеты болтают о «croisade»1 против большевизма. Эхма!

 

(7 décembre 1939)

Ходила... ах, напрасно!

Известие, что у нас в Париже опять не будут топить.

Малодушно боюсь холода и...

Боже мой, неужели так и будет ужасно? Как вытерпит мир?

Все то же. У нас последнее собрание этих...

Укладку начала.

Погода дивная. Но холодная.

 

(8 décembre 1939)

Biarritz.

Последний вечер — ночь в Биаррице. Завтра назначен отъезд в черный Париж.

Погода туманная, но утром милая.

Укладка. Видела Сазонову. И этих еще... в Колоннах случайно.

Тошнота такая бывает в аду (от войны этой).

 

(9 décembre 1939)

Еще B<iarrit>z. Едем в Париж.

День почти обыкновенный, биаррицский. Погода средняя, полутемная. Гуляли, укладывались. С Вол<одей> ссорились (невоспитан и двойная жизнь).

После обеда, около 10 веч<ера>, поехали в авт<обусе> на Negresse.

Ждали, хорошо что не холодно. Ночь в купе. Прошла быстро.

Какой дождь среди синих стекол!

 

(10 décembre 1939)

Париж.

Опять Париж. Грязный, серый, военный (потом погода исправилась). Длиннейший день, какая усталость!

Были на минутку у Терезы. Там холодно.

Угроза холода, в пятницу тушат радиаторы.

Биарриц — как сон. Я пишу в своем углу.

Очень, очень...

 

1 крестовом походе (фр.).

 

259

 

<Лист, соответствующий 11 и 12 ноября, вырезан бритвой.>

 

(13 décembre 1939)

Холодно, туманно. Ася завтракала.

Все дорого.

Комедия Лиги Наций. По поводу несчастной героической Финляндии. «Les treize»1 съели издевательство Молотова и даже еще не сговорились исключить URSS. Да что это исключенье!

Господи, какой дьявольский бред!

Тереза, Тереза, где ты? Милая, неужели...

Финляндия — конечно, для Гитлера козырь.

 

(14 décembre 1939)

Голова болит. С утра — трагедия... Д<имино>ва умывальника, который безнадежно течет и нельзя исправить. Погода такая же, туманно-холодная. Была бедная Маруся. Живет одна с собакой. Ей плохо и внутренне, и внешне. И сердце плохо.

Потом пришла Ася, грубая, как всегда. Но на ней это кора, я ее жалею очень.

Лига Наций «осудила и как бы исключила» Советы. Они же знать ничего не хотят, дерутся с финнами. Письмо от Греты, им скверно, они в Кр<асном> Кресте, все мобилизуются. В Paris Soir оч<ень> интересно о Гитлере.

 

(15 décembre 1939)

Сегодня ясный, тихий, холодный день. Мы гуляли и утром, и потом. Видела Croissant2 справа.

Наша улица темная — всех темнее. Наш картье3 всех пустее.

Аптеки, самые большие, заперты. «Luce»4 — наполовину.

Атмосфера тяжелая, — да, словно на корабле в черном океане у Эд<гара> По.

А «смысл» войны, в сущности, все растет. Если победит Гитлер, он провалится от б<ольшеви>ков, но и они тоже провалятся, его победив.

Хорошенькие перспективы!

«Гляньте! Земля провалилась!»

 

1 «Тринадцать» (фр.).

2 Полумесяц (фр.).

3 квартал (фр.).

4 «Освещение» (фр.).

 

260

 

(16 décembre 1939)

Все холоднее, холоднее... Лютая зима, а у нас едва топят.

Ася опять была и неожиданно завтракала. Потом мы выходили. (Я очень плохо спала.)

Потом пришла Спаржа. Она очень милая, говорили много интересного. У него, по-моему, верный взгляд, общий. Но какой ужас — окружение «Посл<едних> Нов<остей>»! Национальная «русскость».

Финляндия — чистейший образец героизма. А «мужиков» посылают «за родину, за Сталина» биться — а нет — пулемет в спину.

 

<Лист за 17 и 18 декабря вырезан бритвой.>

 

(19 décembre 1939)

Мокрый туман. Утром я возилась, потом гуляли.

В газетах все еще об этом взорвавшем себя (пустом) немецком крейсере. А больше почти ничего. То есть все то же — громадное чудовище войны.

Никого не было. Я написала Грете.

 

(20 décembre 1939)

Жестоко холодно. Бледное солнце. Завтракали у Маруси.

Живет одна, но недурно. Она очень постарела. Очень благородная, т. е. родовитая. Вполне, однако, дочь своей среды (высшей) вне «интеллигентности». По природе пассивная. Жизнь очень сложилась ненормально, даже вне беженства. (Какая бездна с «Пигалицей» и низким ее происхождением! Истинная горничная эта!)

В газетах: «Révolution couve en URSS»1. Пустое. Эта непроходимая по одурению «масса» — никуда.

 

(21 décembre 1939)

Опять морозный день. Мы гуляли мало и темно.

Б<ольшевики> ухлопали уже 30 000 человек. Но что им! Финляндия — пример всем странам.

Если б чувствовать себя русским (больше, чем я теперь) — какой стыд эти по случаю рождения Сталина его неслыханные восхваления до обожествления! И ведь не тянут за язык, сами стараются. Даже Гитлера так не ублажают свои. Да, какое несмываемое пятно на этом народе.

 

1 «В СССР зреет революция» (фр.).

 

261

 

(22 décembre 1939)

Утром ходили в банк, за мал<енькими> деньгами от Гр<еты>. Тихо, морозно, светло. Гораздо лучше, чем потом, возвращаясь в сумерки. На нашей улице только один фонарь — синяя точка.

Насчет войны — то же. Занимаются самоубийством капитана гр<афа> Шлее, Америка в особенности. С пением псалма Лютера «Господь, крепость моя» добровольцы шведы пошли в Финляндию. Но только добровольцы; Швеция боится и Гитлера, и Сталина одинаково.

 

(23 décembre 1939)

Туман, мороз. Мысли о деньгах. И другие разные мысли.

Все то же на войне. Пока — défaite1 грубой советской армии в снегах.

 

(24 décembre 1939)

Туман, туман морозный...

У Терезы было хорошо, тепло и тихо. Но вокруг...

 

О, сердце помнит,
Что эта ночь — твоя, твоя!

 

Но ни звезды, ни просвета... злой туман.

Дома — Мамченко, Манд<ельштам>, Илюша, Спаржа, Штейгер... и бесконечные споры в разных плоскостях. Особенно с М<амчен>ко. Он видит цель и не видит пути, ни меры (реальности). Штейгер — тот прямо в последней безнадежности.

 

(25 décembre 1939)

Опять туман. Но мы гуляли засветло, я в финляндской шапке. С утра как-то безалаберно. Девчонка пришла в половине десятого. Я в шапке открывала окна. Потом потеряла ключ, думала — dehors2. Оказался у меня в кармане.

Журнал Керенского — все против этих несчастных (эмиграции), кот<орые> все еще утверждают, что Сталин строит «великую Россию». Какой позор! Какой стыд! Я иду спать, Володя еще в «Круге».

 

(26 décembre 1939)

Плохой день. Дм<итрий> болен, насморк, голова... Я тоже не выходила. Целый день читала «Подростка». Как в тумане. На улицах, кажется, дождь.

 

1 поражение (фр.).

2 снаружи (фр.).

 

262

 

Много денег вышло, старые долги, уголь.

Боже мой. Все равно.

 

(27 décembre 1939)

Плохой день. У Дм<итрия> грипп разгорается. Я не выхожу. Читаю, как в тумане, Дост<оевско>го. Приводила в порядок письма. Не заглядывая в них. Особенно... в польские. Он тогда был еще жив.

Война... то же. «Борьба добра со злом», — сказал Георг Англ<ийск>ий.

Но никто не кается в прошлых ошибках. Ведь если оставили б<ольшеви>ков — чему же удивляться? Логика... и даже больше.

 

(28 décembre 1939)

Плохой день. Ясное солнце. Я утром пошла к Терезе, где хорошо, как никогда: тихо, темно, нежно... ну, словом, точно «домой» пришла. К завтраку вернулась.

Дм<итрий> в гриппе большом. Но к вечеру и я чувствую, что заболеваю. Мой хронический насморк превращается в свербение горла.

Финляндия продолжает заедать эти несчастные орды. Вот оно, фиктивное «количество» без качества!

 

(29 décembre 1939)

Заболела, как давно не была. Но ничего. Это лучше.

Снег выпал. В мое окно сад — точно Таврический.

 

(30 décembre 1939)

Тяжелая ночь. Почти обезумела от аспирина. Потеряла время.

День кажется таким длинным... или коротким.

«Идиот» куда хуже «Подростка».

Снег лежит. Холод.

 

(31 décembre 1939)

Последний листок, пишу до 12, гораздо раньше.

Какой это год был, что сказать? Война, война...

Чуть вышла из гриппа. Или выхожу. Мамченко болен. Пришла Тэффи (?!). Живет в Vanve, квартиру бросила. Рука еще не сгибается. Пришли еще Тер<апиан>о, Червинская, Кельберин, Штейгер (уезжает), Меньшиков и не помню кто.

Завтра допишу Notes, и еще есть место.

 

Примечания:

Впервые — в журнале «Наше наследие». 1993. № 28. Печ. по изд.: Гиппиус З. Дневники: В 2 т. Т. 2 / Публ. и коммент. А. А. Морозова. М., 1999.

 

С. 196. Кельберин Лазарь Израилевич (1907-1975) — поэт, критик. В эмиграции с начала 1920-х гг. Участник «воскресений» у Мережковских и литературных собраний «Зеленая лампа» (1927-1939). Член Союза молодых поэтов и писателей с 1925 г., литературного общества при альманахе «Круг» (1935-1939).

«Учитель благостный вас любит...» — Вариант стих. Гиппиус «Смиренность» (1901); см. т. 2 в нашем изд.

Письмо от Гр<еты>. — Герелль. Письма Гиппиус к Г. Герелль см. в кн.: Pachmuss Т. Intellect and ideas in action. Selected correspondence of Zinaida Hippius. München, 1972).

...возвращались от Терезы. — Из церкви св. Терезы в Париже на ул. Лафонтен.

Мамч<енко> Виктор Андреевич (1901-1982) — поэт, завсегдатай «воскресений» у Мережковских и собраний «Зеленой лампы».

Тер<апиано> Юрий Константинович (1892-1980) — поэт, критик, историк религии. Один из организаторов и председатель Союза молодых писателей и поэтов в Париже (1925). Автор мемуаров «Литературная жизнь русского Парижа за полвека» (посмертное изд. составителей Р. Герра и А. Глезера. Париж, 1987).

Черв<инская> Лидия Давыдовна (1907-1988) — поэт, критик. Жена Л. И. Кельберина (ему посвящена первая книга Червинской «Приближения», 1934).

Мандельш<там> Юрий Владимирович (1908-1943) — поэт, критик. Участник «воскресений» у Мережковских и собраний «Зеленая лампа». Погиб в фашистском концлагере.

Емельянов Виктор Николаевич (1899-1963) — прозаик. В эмиграции с 1920 г.

Письмо и статья Адамовича для «Смотра». — Имеется в виду публикация «О самом важном» поэта и критика Георгия Викторовича Адамовича (1892-1972) в альманахе «Литературный смотр: Свободный сборник» (Париж, 1939), вышедший под редакцией Гиппиус и Мережковского.

С. 197. ...ожидания на Qu<ai> d'Orsay... — На набережной д'Орсэ — министерство иностранных дел Франции.

...письмо Г. Иванова: обиделся за «жену». — Жена Г. В. Иванова — Ирина Владимировна Одоевцева (1895-1990), поэт, прозаик, мемуарист. Участница «воскресений» у Мережковских и собраний «Зеленой лампы».

У него нет «метафизики». А это тоже метафизика (Пеги). — Эту мысль Гиппиус раскрыла в статье «С холодным вниманием» (Новая Россия. Париж, 1939. 1 июля. № 70). Шарль Пеги (1873-1914) — французский поэт, публицист. Автор религиозных мистерий. Добровольцем ушел на фронт и погиб в бою. Пеги издавал журнал «Двухнедельные тетради», где в 1901 г. напечатал свою статью о метафизике «Поиски истины», на которую ссылается Гиппиус.

Мегаломания — мания величия.

Победа франкистов... — Имеется в виду поражение в 1939 г. испанских республиканцев и приход к власти фашистов во главе с Франсиско Франко Баамонде (1892-1975).

С. 198. Ладинский Антонин Петрович (1896-1961) — прозаик, поэт, публицист, журналист, переводчик, мемуарист. В эмиграции с 1920 г. В 1925 г. стал одним из организаторов парижского Союза молодых поэтов и писателей. В 1946 г. принял советское гражданство и в марте 1955 г. вернулся в СССР. Автор известных исторических романов.

Теффи, Тэффи Надежда Александровна, урожд. Лохвицкая, в замужестве Бучинская (1872-1952) — прозаик, поэт, критик, драматург. С конца 1919 г. в эмиграции в Париже. Участница «воскресений» у Мережковских и собраний «Зеленая лампа».

Рощина-Инсарова Екатерина Николаевна, урожд. Пашенная (1883-1970) — драматическая актриса. После 1917 г. в эмиграции. С 1925 г. в Париже, где в 1927 г. организовала русский театр «Альбер II».

Читала роман жены Ив<анова> (Одоевцевой). — В начале 1939 г. в Брюсселе вышел роман И. В. Одоевцевой «Зеркало», встреченный похвальными рецензиями Г. Газданова (Русские записки. 1939. 2 февр.), Г. Адамовича (Последние новости. 1939. 23 февр.), В. Мирного (Современные записки. 1939. № 69).

Кнут Гамсун (наст. фам. Педерсен; 1859-1952) — норвежский прозаик, Нобелевский лауреат (1920).

Видела Мандельштама. Потихоньку навела на жену. — Имеется в виду скончавшаяся в 1939 г. Людмила Игоревна Мандельштам, урожд. Стравинская (дочь композитора И. Ф. Стравинского).

Грета — Герелль.

С. 199. Володя — В. А. Злобин; как предполагает комментатор публикации текста в «Нашем наследии» А. А. Морозов, свое имя в рукописи дневника вычеркнул он.

Т. И. — Манухина.

Раевский — псевдоним поэта Георгия Авдеевича Оцупа (1897-1963), младшего брата писателей Николая и Сергея (псевд. С. Горный) Оцупов.

Пиотровский — под этой фамилией до 1945 г. печатался поэт, драматург Владимир Львович Корвин-Пиотровский (1891-1966). «Большевизантом» Гиппиус назвала его за то, что он в Берлине был близок к сменовеховцам и сотрудничал в их газете «Накануне» (1922-1925), считавшейся изданием пробольшевистским.

Татищев Николай Дмитриевич, граф (1902-1980) — поэт, прозаик, критик, публицист. В 1920 г. эмигрировал в Берлин. С начала 1930-х гг. в Париже.

«Совесть» (1934) — повесть поэта и прозаика Леонида Иосифовича Ганского (наст. фам. Гатинский; 1905 — после 1970), члена парижского Союза молодых поэтов и писателей. В эмиграции с 1926 г.

Спаржа, Спаржинька — дружеское прозвище, которое Гиппиус дала прозаику Юрию Фельзену (наст. имя и фам. Николай Бернгардович Фрейденштейн; 1895-1943). Фельзен участвовал в «воскресеньях» у Мережковских и собраниях «Зеленой лампы». Погиб в фашистском концлагере.

В<олодя> — В. А. Злобин.

С. 200. Хирьякова Елена Сергеевна, урожд. Вебер (псевд. Андрей Луганов; ок. 1900-1939) — критик, публицист. Жена писателя, публициста Александра Модестовича Хирьякова (1863—1942). В Варшаву супруги приехали в 1928 г. Хирьяков стал здесь последним председателем Союза русских писателей и журналистов в Польше. Елена Сергеевна активно сотрудничала в изданиях Философова: в 1927-1932 гг. литературный обозреватель газеты «За свободу!», в 1932-1934 гг. член редакционного комитета газеты «Молва», в 1934-1939 гг. член литературной группы еженедельника «Меч». «Жизнь ее оборвалась трагически, — вспоминает хорошо ее знавший Войцеховский. — В октябре 1939 года, на третий или четвертый день германской оккупации Варшавы, она отравилась и пыталась отравить свою семилетнюю дочь — красивую, похожую на отца свою девочку, которую родители называли Елочкой. Сделала она это потому, что была еврейкой и понимала, чем ей и ребенку угрожает гитлеровский расизм. Девочка, однако, выжила, а после смерти отца, скончавшегося в 1942 году, ею занялись польские монахини. В католическом монастыре она благополучно дождалась конца войны» (Войцеховский С. Л. Эпизоды. Лондон; Канада: Заря, 1978. Цит. по изд.: Минувшее. Ист. альманах. Вып. 22. СПб., 1997. С. 473).

Папа умер. — Папа римский с 1922 г. Пий XI (в миру Акилле Ратти; 1857-1939) скончался 12 февраля. Автор энциклик (1937) против коммунистов и расистской идеологии Муссолини.

Пигалица — И. В. Одоевцева, входившая в круг тех, к которым Гиппиус относилась с несправедливой снисходительностью. Несмотря на это скрываемое, но ощущаемое недоброжелательство Одоевцева, в течение многих лет бывавшая с мужем Г. В. Ивановым в доме Мережковских, посвятила им десятки восторженных страниц в мемуарах «На берегах Сены» (см. в наст. изд. раздел «Воспоминания современников»).

С. 201. Говорили... о моей старой книге. — Имеется в виду сборник Гиппиус «Небесные слова и другие рассказы» (Париж. 1921). См. об этом письмо Гиппиус к Мамченко от 19 сент. 1938 г. (в кн.: Pachmuss Т. Intellect and ideas in action. Selected correspondence of Zinaida Hippius. C. 457-458).

Кнут Довид (наст. имя и фам. Давид Миронович Фиксман: 1900-1955) — поэт, прозаик. В эмиграции с 1920 г. В годы 2-й мировой войны участник французского Сопротивления.

Скрябина Ариадна Александровна (1905-1944) — вторая жена Д. Кнута. Дочь композитора Александра Николаевича Скрябина (1871-1915). Участница французского Сопротивления; была захвачена гестаповцами и расстреляна в Тулузе (здесь ей поставлен памятник).

«Кровь Его на нас...» — Из Евангелия от Матфея, гл. 27, ст. 25.

Словесное целомудрие (в стихах Адамовича). — См. об этом рецензию Гиппиус «Почти без слов» (Последние новости. 1939. 9 марта. № 6555) о третьем сборнике стихов Адамовича «На Западе» (Париж, 1939).

...Керенский из Америки. — Имеется в виду одна из поездок А. Ф. Керенского в США, куда он переселился осенью 1940 г. В Париже в 1936-1940 гг. был редактором двухнедельного журнала «Новая Россия».

С. 203. ...Адамович. Читала ему свою статью о нем... — Рецензия «Почти без слов» (см. примеч. выше).

Маруся — М. П. Данзас, которой был увлечен Мережковский в 1907-1908 гг. (см. о ней и ее матери в т. 6 наст. изд. С. 329).

Хмара Григорий Михайлович (1883-1970) — с 1910 г. актер МХТ. С 1920 г. в эмиграции. С 1935 г. во Франции.

На вечере в помощь Варш<авскому>. — Речь идет об одном из постоянно организуемых благотворительных вечеров в пользу русских парижан, на этот раз в помощь бедствовавшему (как, впрочем, и большинство эмигрантов) прозаику и критику Владимиру Сергеевичу Варшавскому (1906—1977). 31 марта 1939 г. состоялся очередной вечер современной поэзии (его открыла Гиппиус), на котором свои стихи читали И. Одоевцева, Л. Червинская, Г. Адамович, Г. Иванов, А. Ладинский, В. Смоленский, П. Ставров. Варшавский — участник «воскресений» у Мережковских и собраний «Зеленой лампы». 29 марта 1938 г. он выступил здесь с докладом «Одинокий человек в эмиграции», вызвавшим полемику. Входил также в литературное общество «Круг». Осенью 1939 г. ушел на фронт. Сражался в рядах Сопротивления. Автор мемуарной книги «Незамеченное поколение» (Нью-Йорк, 1956).

С. 205. Книга Шестова. — В 1939 г. в Париже вышло посмертное издание на русском языке монографии «Киркегард и экзистенциальная философия: Глас вопиющего в пустыне» философа и критика Льва Шестова (наст. имя и фам. Лев Исаакович Шварцман; 1866-1938). 1-е изд. книги — на французском языке (1936) к 70-летию философа-изгнанника. Кьеркегор (Kierkegaard) Сёрен (1813-1855) — датский богослов, философ, писатель.

Ананке — в греческой мифологии богиня необходимости, неизбежности, вершительница человеческой судьбы. В философии экзистенциалистов — термин с этим значением.

Мемель — ныне Клайпеда, порт в Литве.

Все «воскресники» будут мобилизованы. — Имеются в виду лица без гражданства (апатриды) и все эмигранты, не привлекавшиеся к воинской повинности. По декрету от 12 апреля 1939 г. мобилизации подлежали и они наряду с французами.

С. 206. Маски — противогазы.

Морсье Огюст де (1864-?) — французский правовед.

С. 207. ...доклад Вышеславцева. — Имеется в виду лекция Б. П. Вышеславцева «Проблема человека. Самопознание человека. Его положение в космосе. Проблема экзистенциальной философии», с которой он выступил в Религиозно-философской академии 25 апреля 1939 г. (см.: Хроника литературной жизни русского зарубежья // Российский литературоведческий журнал. 1996. № 7. С. 342).

«Круг» (Париж, 1935-1939) — литературное общество, возглавлявшееся И. И. Фондаминским (заседания проводились в его квартире). В 1936, 1937, 1938 гг. общество выпустило три одноименных альманаха.

А где ее елеоноры? — Имеется в виду Элеонора (Нора) Лундгрен (1891-?), приятельница Греты Герелль.

С. 208. Литвинова убрали. — Максим Максимович Литвинов (наст. имя и фам. Макс Валлах; 1876-1951) — дипломат. С 1930 г. нарком иностранных дел СССР. В 1939 г. заменен В. М. Молотовым. В 1941 — 1943 гг. заместитель наркома и посол в США.

...слезы Федотова над «Пасионарией». — Имеется в виду статья Г. П. Федотова «Pasionaria» (Новая Россия. 1936. 14, 15 окт.). Георгий Петрович Федотов (1886-1951) — религиозный мыслитель, историк, культуролог и публицист. В сентябре 1925 г. выехал в командировку в Париж, из которой не вернулся. С 1926 г. профессор Свято-Сергиевского Богословского института в Париже. Деятель Русского студенческого христианского движения. В 1931-1939 гг. соредактор парижского журнала «Новый град» (здесь он опубликовал около 30 своих статей и рецензий). С 1935 г. участник бесед в литературном обществе «Круг».

Пасионария — псевдоним Долорес Ибаррури (1895-1989), испанской коммунистки, организатора Народного фронта борьбы против фашизма и итало-германской интервенции.

С. 209. М. — вероятно, В. А. Мамченко, регулярно бывавший в это время у Мережковских.

Прок<опенко> Александр Петрович (1886-1954) — врач. В эмиграции участник собраний парижского Союза молодых поэтов и писателей (с 1928 г.), литературного общества «Кочевье» (1931-1934). Выступал с докладами в Научно-философском обществе, Тургеневском артистическом обществе, Народном университете.

...Мишечка, убежавший от Паскаля... — Мишечка — Михаил Осипович Цетлин (псевд. Граф Амари; 1882-1945), поэт, прозаик, критик, переводчик, издатель, мемуарист. В 1920-1940 гг. редактор отдела поэзии в журнале «Современные записки». В 1942-1945 гг. один из редакторов-основателей (вместе с женой М. С. Цетлин и М. А. Алдановым) «Нового журнала» в Нью-Йорке. Паскаль Пьер (Петр Карлович; 1890-1983) — профессор-славист Сорбонны. Цетлин, вероятно, «убежал» с одной из лекций Паскаля; в мае 1939 г. славист выступал с сообщением «Как я дошел до Аввакума. По следам протопопа Аввакума в СССР».

Рогнедов Александр Павлович — импрессарио в Киеве, Париже и др. городах. Умер в Лиссабоне 28 декабря 1958 г. (см. о нем очерк-некролог Б. К. Зайцева «Наш Казанова» // Русская мысль. 1959. 3 февр.; Зайцев Б. К. Собр. соч. Т. 9. Дни. М., 2000).

С. 210. Реклам — немецкий книгоиздатель из Лейпцига.

«Последние Новости» меня напечатали. — 12 мая 1939 г. в «Последних новостях» напечатана статья «Магия стихов». На примере шедевра Ф. И. Тютчева «Последняя любовь» (1852) Гиппиус рассказывает о том, что «множество магических стихотворений, если их прочесть вслух, с эстрады, публично, — совершенно меняются. <...> Сценическое искусство затирает стихотворную магию на три четверти». Эту же мысль Гиппиус выразила в стихотворении 1920 г.:

 

Никогда не читайте
       Стихов вслух.
А читаете — знайте:
      Отлетит дух.

Лежат, как скелеты,
      Белы и сухи...
Кто скажет, что это
      Были стихи?

Безмолвие любит
      Музыка слов.
Шум голоса губит
      Душу стихов.

 

...Тютчевское «О, как на склоне наших лет...» — первая строка стих. «Последняя любовь».

...о том же в «Евг<ении> Онегине»... — Строфа XXIX восьмой главы («Любви все возрасты покорны...») романа А. С. Пушкина «Евгений Онегин».

Письмо от больного Ходасевича. — Гиппиус 8 мая отправила свой ответ на одно из последних писем В. Ф. Ходасевича, скончавшегося 14 июня 1939 г. Об этой переписке и о том, как умирал Ходасевич, Гиппиус 12 июля рассказала в письме к Г. Герелль: «Узнав, что он болен, я написала ему, письмо его обрадовало, он даже нашел силы ответить и послать мне свою последнюю книгу ("Некрополь". — Ред.). Доктора не могли понять его болезни; 4 месяца они ничего не делали, пока он не обратился в тень, не в состоянии ни есть, ни спать. Когда, наконец, перед смертью, решились оперировать (наугад), то нашли два огромных камня в печени, но слишком поздно, даже не стали заканчивать операцию, он умер на следующую ночь. Почти вся русская эмиграция пришла на его похороны» (в кн.: Pachmuss Т. Intellect and ideas in action. Selected correspondence of Zinaida Hippius. P. 614).

C. 211. ...«все умерли». — Книга Ходасевича «Некрополь» (Брюссель: Петрополис, 1939) состоит из очерков-воспоминаний об ушедших друзьях прозаике, критике, переводчице Нине Ивановне Петровской (1884-1928), покончившей с собой в Берлине, В. Я. Брюсове, А. Белом, поэте и критике Муни (наст. имя и фам. Самуил Викторович Киссин; 1885-1916), покончившем с собой, Н. С. Гумилеве, расстрелянном большевиками, А. А. Блоке, М. О. Гершензоне, Ф. К. Сологубе, С. А. Есенине, М. Горьком.

Берберова Нина Николаевна (1901— 1993) поэт, прозаик, критик, переводчик, мемуарист. В 1922-1932 гг. жена В. Ф. Ходасевича. С 1922 г. в эмиграции. Шестнадцать лет была литературным сотрудником газеты «Последние новости». В 1948-1950 гг. редактор литературного отдела в парижской газете «Русская мысль». Автор романов, мемуаров «Курсив мой» (1969, 1972), документальных книг «Железная женщина. Рассказ о жизни М. И. Закржевской-Бенкендорф-Будберг, о ней самой и о ее друзьях» (1980), «Люди и ложи. Русские масоны XX столетия» (1986).

Спаржа, Пигалица — см. примеч. выше.

Потом немец... — Майер.

С. 213. Уэллс Герберт Джордж (1866-1946) — английский писатель-фантаст. В 1914, 1920 и 1932 гг. приезжал в Россию.

Илюша — И. И. Фондаминский.

Книга Оцупа... — В 1939 г. вышел роман Н. А. Оцупа «Беатриче в аду».

Сперанский Валентин Николаевич (1878-?) — юрист, профессор государственного права на русском отделении Парижского университета (Сорбонна). Был на похоронах Д. С. Мережковского.

Шаршун Сергей Иванович (1888-1975) — прозаик, поэт, живописец-авангардист, график. С 1912 г. за границей (Париж, Берлин). Участник «воскресений» у Мережковских и собраний «Зеленая лампа».

...книжонка... о Розанове! — Книга М. Спасовского «В. В. Розанов в последние годы своей жизни» (Берлин, 1939). Михаил Михайлович Спасовский (1890-?) — публицист. С Розановым был знаком с ноября 1914 г. С 1926 г. невозвращенец (жил в Восточной Пруссии), идеолог русского фашистского движения в эмиграции.

С. 214. Аркаша — Аркадий Вениаминович Руманов (1876 или 1878 — 1960), журналист. До эмиграции заведующий петроградским отделением московской газеты «Русское слово», директор издательства «Товарищество А. Ф. Маркс».

...похож на Минского покойного. — Близкий друг Мережковских Николай Максимович Минский (наст. фам. Виленкин; 1855-1937), поэт, публицист, философ, драматург, переводчик, скончался в Париже 2 июля 1937 г.

№ его газеты... — Парижская газета А. Ф. Керенского «Новая Россия» (1936-1940).

С. 215. Меньшиков Яков Михайлович (1888-1953) — публицист, внебрачный сын публициста Михаила Осиповича Меньшикова, расстрелянного большевиками в 1918 г., и писательницы Лидии Ивановны Веселитской (псевд. В. Микулич; 1857-1936).

...страдания даже такого человека, как Серг<ий> Булгаков... — Религиозный философ, один из основателей Православного Богословского института в Париже (с 1925 г. бессменный его ректор), С. Н. Булгаков перенес несколько тяжелых операций (в 1939 г. у него обнаружили рак горла). Говоря о «богооставленности» Булгакова, Гиппиус имеет в виду его богословскую систему, расходящуюся с канонической (см. трилогию о. Сергия «О Богочеловечестве»).

С. 216. ...мои «смотристы»... — Речь идет об авторах парижского альманаха «Литературный смотр: Свободный сборник» (1939), редакторами которого были Гиппиус и Мережковский. Гиппиус напечатала здесь свою статью «Опыт свободы». Среди авторов альманаха Г. В. Адамович (его вызвавшее полемику эссе «О самом важном»), Ю. Фельзен, В. А. Злобин, Ю. В. Мандельштам, В. М. Зензинов, Л. И. Кельберин и др.

Абик — автобус.

Профит — выгода.

С. 217. Катерина — горничная Мережковских.

Пляска св. Вита — нервное заболевание, выражающееся в подергивании мышц лица, головы, конечностей.

С. 218. Кульман Николай Карлович (1871-1940) — литературовед, языковед, критик. С 1919 г. в эмиграции. Профессор русской литературы в Белградском и Софийском университетах. С 1928 г. в Париже, профессор Сорбонны. Редактор однодневной газеты «Пушкин» (1937). Секретарь Союза писателей и журналистов в Париже.

С. 219. ...Цветаева уехала-таки, с сыном, в Сов<етскую> Р<оссию>. — Поэт, прозаик, драматург, критик Марина Ивановна Цветаева (1892-1941) после 17 лет эмиграции 12 июня 1939 г. вместе с сыном Георгием Сергеевичем Эфроном (1925-1944) выехала в СССР и поселилась в Болшеве (Подмосковье), где жил ее муж С. Я. Эфрон.

...ее муж, Эфрон, посажен. — Офицер, участник Белого движения Сергей Яковлевич Эфрон (1893—1941) в эмиграции был завербован НКВД. Из Франции в СССР тайно бежал в сентябре 1937 г., поскольку, выполняя задание НКВД, был замешан в похищении генерала К. К. Миллера и убийстве чекиста-невозвращенца Игнатия Райсса (наст. имя и фам. Натан Маркович Порецкий; 1899-1937). Эфрон был арестован в Москве 10 октября 1939 г. и через два года расстрелян.

Клепинин (Дода) Николай Андреевич (1899-1941) — друг и соучастник С. Я. Эфрона, разделивший его судьбу. Двоюродный племянник Гиппиус, в прошлом, как и Эфрон, офицер. 7 ноября 1937 был арестован вместе с женой и сыном.

Миллер Евгений Карлович (1867-1939) — генерал-лейтенант, участник Белого движения. В эмиграции возглавил Русский общевоинский союз (после гибели А. П. Кутепова в 1930 г.). Как и Кутепов, был 22 сентября 1937 г. похищен в Париже агентами НКВД, тайно вывезен в Москву и 11 мая 1939 г. расстрелян в Лефортовской тюрьме.

Соня — С. А. Степанова, кузина Гиппиус, мать Н. А. Клепинина. До этих трагических событий не дожила.

С. 219. Бюре Эмиль (1876-1952) — французский публицист, депутат Сената.

Руднев предлагает написать об этой мерзкой книге... — Книга М. Спасовского «В. В. Розанов в последние годы своей жизни» (Берлин, 1939).

С. 220. ...к Сониному сыну Дмитрию, священнику. — Младший сын С. А. Степановой Дмитрий Андреевич Клепинин (1905-1944) — выпускник Свято-Сергиевского Богословского института в Париже, священник, ставший 9 сентября 1937 г. настоятелем прихода на ул. Лурмель. Мученически погиб в фашистском концлагере.

...Васина дочь... — Дочь В. А. Степанова, двоюродного брата Гиппиус.

Робакидзе Григол (Григорий Титович; псевд. Кавкасиелли; 1884-1962) — грузинский прозаик, поэт, критик. Эмигрант-невозвращенец с 1931 г. С Мережковскими познакомился в 1906-1908 гг. в Париже.

С. 221. Каплан Михаил Семенович — владелец «Дома книги» в Париже, издатель альманаха Мережковских «Литературный смотр».

С. 222. Читаю Шестова о Киркегарде. — См. примеч. к с. 205.

«Умножь в нас веру». — Из Евангелия от Луки, гл. 17.

С. 223. Читаю его Паскаля. — Имеется в виду эссеистская книга Мережковского «Паскаль» из трилогии «Реформаторы». Впервые была издана на французском языке в 1941 г.

...Керенский. Съел мою статью... — Статья Гиппиус «С холодным вниманием», которую А. Ф. Керенский напечатал в своем двухнедельнике «Новая Россия» (см. примеч. выше).

С. 224. Зайцевы — прозаик, публицист, драматург Борис Константинович (1881-1972) и его жена Вера Алексеевна, урожд. Орешникова (1878-1965).

С. 225. Все... на параде. — 14 июля — национальный праздник Франции, день взятия Бастилии, ознаменовавший начало Великой французской революции.

«Жанна д'Арк» (Берлин, 1938) — эссеистская книга Мережковского из цикла «Лица святых от Иисуса к нам».

С. 226. ...Кер<енский> таки выключил... о Бердяеве. — Имеется в виду правка, внесенная редактором «Новой России» в статью Гиппиус «С холодным вниманием» (см. о статье выше).

Г. Иванов приходил прощаться. — Г. В. Иванов и И. В. Одоевцева в преддверии войны готовились к отъезду в Биарриц.

С. 227. ...«хочу того, чего нет на свете». — См. в «Песне»: «Мне нужно то, чего нет на свете».

Ставров Перикл Ставрович (1895-1955) — поэт, переводчик. В эмиграции с 1920 г. Участник «воскресений» у Мережковских и собраний «Зеленая лампа».

Беспомощна Спаржа с евреями. — Имеется в виду статья Ю. Фельзена, на которую Гиппиус 22 августа 1939 г. написала свой ответ «О евреях и статье Фельзена» (опубл. в кн.: Pachmuss Т. Intellect and ideas in action. P. 113-120).

C. 228. Берн<ард> Шоу (1856-1950) — английский драматург.

Бердяева невозможно читать. — Речь идет о статье Н. А. Бердяева «Парадокс лжи» (Современные записки. 1939. № 69).

Не понимаю Берб<ерову>... — Имеется в виду некроложный очерк Н. Н. Берберовой «Памяти Ходасевича» (Современные записки. 1939. № 69).

Кароль — Кэрролл Льюис (наст. имя Чарлз Латуидж Доджсон; 1832-1898), английский прозаик, математик, логик. Автор повестей-сказок «Алиса в Стране чудес» (1865) и «В Зазеркалье» (1871). О поездке в Россию издал книгу «Русский дневник» (1867).

С. 229. ...свечки Жанне. — Жанне д'Арк.

Его «Души чистилища»... а потом с Поплавским одна каша. — Имеется в виду статья Н. Д. Татищева «О Поплавском» (альманах «Круг». 1938. № 3), дружившего с поэтом и прозаиком Борисом Юлиановичем Поплавским (1903-1935).

С. 230. Какой бесстыдный на сердце страх... — Первая строфа стих. Гиппиус «Переменно» (1914).

С. 231. Морковин Вадим Владимирович (1906-1973) — поэт, критик, деятель русской эмиграции в Праге.

Пишу о Поликсене... — Этот незавершенный мемуарный очерк Гиппиус о П. С. Соловьевой опубликован в журнале «Возрождение» (1959. Май. № 89).

С. 232. Статья Адамовича о «Смотре». — Рецензия Г. В. Адамовича была опубликована в газете «Последние новости» (1939. 10 августа).

...большой праздник... — Успение Пресвятой Богородицы, отмечаемое католиками 15 августа, а православными 28 августа.

С. 233. Закович Борис Григорьевич (1907-?) — поэт, друживший с Б. Ю. Поплавским, который посвятил ему свою книгу «Снежный час». В 1944-1945 гг. редактор просоветской газеты «Русский патриот» (в 1945-1947 гг. «Советский патриот»).

«Милости хочу, а не жертвы». — Из Евангелия от Матфея, гл. 9, ст. 13.

Его рождение. — День рождения Д. С. Мережковского был накануне этой записи — 2 (14) августа 1865 г.

...перепечатка в «П<оследних> Н<овостях>»... — Парижская газета в этот день перепечатала из московской «Правды» статью «Справедливые и несправедливые войны».

Отец Лжи — дьявол; см.: Евангелие от Иоанна, гл. 8, ст. 44.

С. 234. «Бесы» (1869-1872) роман Ф. М. Достоевского. Шатов — персонаж этого романа.

Лидия — Л. Д. Червинская.

С. 235. Керенский... женится... — Второй женой А. Ф. Керенского стала дочь австралийского фабриканта Тереза Лидия Триттин (1909-?), с которой он в 1940 г. поселился в США.

С. 236. Рузвельт Франклин Делано (1882-1945) — 32-й президент США с 1933 г. (четырежды избирался на этот пост).

С. 237. «Человекоубийца изначала» — см. в Евангелии от Иоанна, гл. 8, ст 44: «человекоубийца от начала».

М. — вероятно, Манухин И. И.

Даладье Эдуард (1884-1970) — премьер-министр Франции.

С. 239. ...надвигается Атлантида. — Апокалипсический образ гибели Европы, поглощенной Атлантидой, из книги Мережковского «Тайна Запада: Атлантида — Европа» (Белград, 1930).

С. 240. Андроников Константин Ясевич — переводчик книг Мережковского на французский язык.

Морис — племянник Мережковского.

С. 242. Шарль Деренн (1882-1930) — французский поэт, прозаик.

С. 243. Ив<ано>вы — Г. В. Иванов и И. В. Одоевцева.

Все дни изломаны, как преступлением... — Начальные строки стих. Гиппиус «Дни» (1918).

С. 244. Димы наверно нет в живых. — Философов еще был жив: тяжелобольной, он находился на лечении в санатории в Отвоцке, где умер 4 августа 1940 г.

С. 246. Сегодня рождение Терезы на небе. — 30 сентября — день смерти Терезы Лизьеской.

С. 247. Черчилль Уинстон Леонард Спенсер (1874-1965) — премьер-министр Великобритании в 1940-1945 и 1951-1955 гг.

«Кому повем печаль мою?» — Из «Плача Иосифа Прекрасного».

«Молчи, скрывайся и таи...» — начальная строка стих. Ф. И. Тютчева «Silentium!» (1830).

Чемберлен Невилл (1869-1940) — премьер-министр Великобритании.

С. 248. Племянница — Ксения Мережковская.

Журнал Керенского... — Парижский еженедельник «Новая Россия».

С. 251. Бунина Вера Николаевна, урожд. Муромцева (1881— 1961) — переводчица. Жена И. А. Бунина. Автор мемуарных книг «Жизнь Бунина» (1958) и «Беседы с памятью» (1955-1963).

Сазонова, Сазонова-Слонимская Юлия Леонидовна, урожд. Слонимская (1887 —1957) — прозаик, поэт, критик, театровед, режиссер кукольного театра. В эмиграции с 1920 г.

Рафалович Сергей Львович (1875-1943) — поэт, театральный критик.

С. 253. Как скользки улицы отвратные... 25 октября 1917... — Первая строфа стих. Гиппиус «Сейчас» (в публикациях дата: 9.XI.1917).

Дм<итрий> Солунский (убит в 306 г.) — великомученик за веру, день памяти которого отмечается 8 ноября.

Стыдно за цензуру (обелившую Алданова) и за «Новороссийцев». — Имеется в виду статья М. Л. Алданова «О невмешательстве во внутренние дела», которая была опубликована 1 ноября в «Новой России» с цензурными изъятиями и редакционным примечанием о том, что статья выражает личное мнение автора.

На Гитлера... покушение... — Имеется в виду взрыв в мюнхенской пивной, где нацисты отмечали свой традиционный праздник. Гитлер, произнеся речь, из пивной успел уехать.

«Le grand, ecrivain russe...» («Великий русский писатель...») — статья о Мережковском в газете «Biarritz».

Цетлины — Михаил Осипович (см. о нем выше) и его жена Мария Самойловна, урожд. Тумаркина, в первом браке Авксентьева (1882— 1976), издатель, общественный деятель. С 1919 г. в эмиграции. Будучи членом Комитета помощи русским писателям и ученым во Франции, щедро помогала (в том числе из личных средств) бедствующим эмигрантам. С ноября 1940 г. в США.

Адольф — Гитлер.

С. 254. Ольга Львовна — Керенская (1886-1975), первая жена A. Ф. Керенского, мать его двух сыновей Олега (1905-1984) и Глеба (1907-?). Расставшись с Керенским, жила в Лондоне под фамилией Барановская.

Кошка — актриса Анриетт Роджерс, жена Клода Фаррера.

С. 255. Пишет ф<илиппик>и. — Гиппиус так называет последние статьи и «открытые письма» Мережковского (см. о них в очерке В. А. Злобина «Д. С. Мережковский и его борьба с большевизмом» // Возрождение. 1956. № 53).

С. 256. Атлант — К. Фаррер.

С. 259. ...съели издевательство Молотова... — Имеется в виду комиссия Лиги наций из тринадцати («Les treize») человек, рассматривавшая 11 декабря 1939 г. лукавое заявление министра иностранных дел СССР B. М. Молотова о том, что «СССР не находится в войне с Финляндией», а лишь выполняет волю финского народа, потребовавшего «ликвидировать состояние войны, созданное предыдущим правительством».

Была бедная Маруся. — М. П. Данзас.

..в черном океане у Эд<гара> По. — Эпизод рассказа «Низвержение в Мальстрем».

«Гляньте! Земля провалилась!» — Из стих. в прозе «Конец света» (1878) И. С. Тургенева.

С. 260. ...об этом взорвавшем себя... крейсере. — Газеты рассказали о немецком крейсере «Адмирал граф Шпее», попавшем в блокаду; его команда выполнила приказ фюрера затопить корабль.

С. 261. Лютер Мартин (1483— 1546) — теолог, общественный деятель эпохи Реформации; основатель немецкого протестантизма (лютеранства).

Штейгер Анатолий Сергеевич, барон (1907-1944) — поэт. В Париже член Союза младороссов.

«Подросток» (1875) — роман Ф. М. Достоевского.

С. 262. Он тогда был еще жив. — Речь идет о Д. В. Философове.

Источник: Гиппиус З. Н. Собрание сочинений. Т. 9. Дневники: 1919—1941. Из публицистики 1907—1917 гг. Воспоминания современников / Сост., примеч., указ. имен Т. Ф. Прокопова. — М.: Русская книга, 2005. — 560 с.