Искусство для искусства — это змея, кусающая свой хвост. Это тесный склеп без двери. Это — черствый кусок хлеба, закинутый в угол и потому проклятый, не доступный волне живой воды, которая могла бы сделать его хлебом жизни.

Зинаида Гиппиус, «Хлеб жизни»

Самая актуальная информация шампунь одноразовый тут.

Зинаида Гиппиус. Дневники, воспоминания

Дневник 1934 года

 

181

 

(Апрель-май)

 

«...j'ai pris l'habitude... de ne pas me plaindre... et lorsqu'on m'assusait... je préférais me taire...»1

(По памяти, ибо листок, тщательно хранимый, исчез.)

 

Это было на календарном листочке, м. б., недаром — во всяком случае тогда-то я и решила молчать; сначала заставила себя, с большим усилием, даже написанных сразу строк не перечитала, не послала. Потом уж и разумно стала считать, что так лучше.

Но расскажу сначала. Покороче.

 

После прошлогодней истории наши отношения с Т. И. М<анухиной> были уже, конечно, не те. Бесконечные «объяснения» наши, ни письменные, ни устные, ни к чему не приводили. Достаточно просмотреть предыдущие тетрадки, полосатую с ее комментариями и синенькую, с комментариями к этим комментариям. Я сделала все, что могу, ей-Богу, но ни к чему никакие слова. И бросила. Что отношения «не те» — знала, конечно, но не хотела думать об этом и не думала. Со своей стороны исходила (или старалась) из прежних.

Мы виделись, — у меня, т. к., из-за Ив<ана> Ив<ановича>, который слышать обо мне не хотел, я не бывала.

Определить перемену отношений — трудно, да и не стоит. За словами, раз осталось недоразуменное, то и лежит там. Т. И. могла понять и, поверив этим «объяснениям», отвергнуть меня в них; но только поняв и поверив, а этого как раз не было.

Так шло. Именно потому, что я дружбой, доверием и самой Т. И. очень дорожила, я не желала видеть изменений.

 

182

 

Махнула рукой на свое бессилие. Пусть как будто ничего не было совсем. И буду я, как была, как я есть, с полной самооткрытостью. Как будто она меня видит и такой приняла.

Иногда наталкивалась на новую стену, но, повторяю, требовала от себя невиденья и веры, и — верила. «Приспособляться» не хотела, о, ни за что! Такие отношения теряют цену и мне перестают быть нужными. Замечу еще: ничего сложного в моих «объяснениях» не было. Простые вещи. Впрочем, из предыдущих тетрадок это ясно. Да, одно: о «литературе» Т<атьяны> Ив<анов>ны я решила с ней не говорить, даже сказала ей об этом вскользь, и мы не говорили.

Говорили чуть более отвлеченно, о книгах, которыми менялись, о том, о сем...

Осенью, когда Бунин получил премию, вдруг пришла вечером она — с Ив<аном> Ив<ановичем>. Кондолеансы2. Ив<ан> пришел, по этому случаю, «мириться». Что ж, худой мир... А мир, конечно, был худой. Уже потому, что Ив<ан> Ив<анович> окончательно, и физически почти, меня «не видит» (и не увидит никогда). Дмитрий же ему не нужен. Поэтому, когда он потом сказал, что мы еще будем «объясняться» — я совсем отказалась: простили, мол, друг другу, как христиане (друг другу не нужные), и довольно.

Затем, целую так и шло, мирно довольно: с Т<атьяной> Ив<ановной> мы часть (днем) видались, раз в неделю — у нее, вместе ходили к Ив<ану> Ив<ановичу> «освещаться».

Более индивидуальной дружбы, чем у меня и Т. И., трудно вообразить. Мы всегда виделись только вдвоем, и ни одного человека, с которым виделись они, мы не видели, и ни она, ни Ив<ан> Ив<анович> никогда не виделись с тем, с кем мы.

Впрочем, «круги» их и наши, оба не широки: кажется, у них — только Игорь, Милюков (изредка) да Замятин; жена Григорьева, в последнее время. У нас — воскресная толпа «молодежи» и пустыня всю неделю. Ни мы «их» людьми, ни они нашими не интересовались. Естественно, что мы говорили больше о книгах, или отвлеченно, или, когда эта «а-жизненность» вдруг меня как-то утомляла — друг о друге. Но это, положим, больше я... всякий раз замечая (и затирая от себя), что Т<атьяна> Ив<ановна> уже ни малейшей критики не выносит, съеживается, подчеркивая «разность наших путей».

 

183

 

Но, право, все было очень «благополучно», видались мы, с перерывами маленьких болезней, часто. А тут еще, так как Милюков никому слова в своей газете о религии сказать не позволяет (фактически), да и Дм<итрия> ненавидит, Т<атьяна> Ив<ановна> так была мила, что написала рецензию о книге Дм<итрия> С<ергеевича>, и очень недурно, зная, что только она это может сделать в «Последних новостях». Оба с Ив<аном> Ив<ановичем> к М<илюкову> с этой рецензией они даже поехали. (Было оно в период кондолеансов насчет премии Бунина.)

Весна. Великий Пост. Мы видимся, как прежде. На Страстной тоже виделись, в начале. В Стр<астную> Пятницу мы с Д<митрием> были на rue Daru. Потом, перед обедом, пришла Т<атьяна> Ив<ановна>. Не помню, о чем мы говорили. Кажется, прощаясь, я вспомнила, что мы в первый год по их приезде, вместе были у заутрени. (Теперь там такая толпа, что мы уже не ходим давно, только Володя.)

Т<атьяна> Ив<ановна> сказала, что нынче они Пасху с Замятиным встречают. (Полусветский полуэмигрант, бывший друг Горького.) Я, конечно, удивилась, полуревниво, полушутливо: «Конечно, если это apostolat3... а иначе я не понимаю...» Она засмеялась: «Ну, так я и знала!» На что я, тоже смеясь, ответила, что «не трудно знать, чего естественнее мое удивление...».

В Стр<астную> Субботу она прислала мне горшок белых азалий.

Потом — виделись мы в самую Пасху, у них, зашли часа в 3 с Дм<итрием> Серг<еевичем>. Потом — была ли она у меня в понедельник? Точно не могу вспомнить, но, должно быть, была, так как я помню наше прощанье не в большой, а в моей комнате, после — какого разговора? Вот этого, хоть убей, не помню. Должно быть, опять не о Замятине ли? Они были в причетнической квартире, смотрели оттуда крестный ход, а толпа схлынула, к обедне пошли в церковь.

Может быть, я сказала что-то, шутя, что у вас, мол, «протекция», а нас к причетнику не пустят? Или что? Но решительно и окончательно не помню, по какому поводу, прощаясь и целуясь, все как бы шутя, Т<атьяна> Ив<ановна> сказала, что пора бы мне угомониться, что всю жизнь я о религии думаю, а смирения не имею. На что я ответила, что такой уж у меня характер воинственный.

 

184

 

Но все это было без малейшего серьезного разговора. Мы условились, что я приду в среду, когда у меня будет Мирра Лот (давно было назначено). И чтоб пораньше.

Я пришла. Там сидела еще Татищева. Ну — бесконечная болтовня Мирры (кладезь учености) и всякие «переводные» дела. Когда дамы уехали, мы обе с Т<атьяной> Ив<ановной> несколько обалдели, — давай, говорю, помолчим, отдохнем. Но тут звонок — явился Метнер с женой. Я его никогда не видала, много слышала, конечно. Он мне понравился. Говорили о Белом, о Мариэтте... И как-то понимали друг друга.

Но вот и они уехали. Я уж объявила, что иду домой, устала. «Иди, иди», — говорит Т<атьяна> Ив<ановна>, и, как всегда, собирается меня провожать. Я отговариваю — еще светло! Но она одевается. В дверях мы сталкиваемся с Ив<аном> Ив<ановичем>. Они говорят о Метнере (он, конечно, пациент Ив<ана> Ив<ановича>) — и мы с Т<атьяной> Ив<ановной> уходим.

Дорогой говорили о Метнере. Т<атьяна> Ив<ановна> рассказывает, что он «во многом держится на людей твоего взгляда» («человеческая» талантливость). Потом о Мирре, потом о жене Григорьева, такой несчастной и одинокой...

У моих дверей, как всегда, вопрос о будущем свидании. «Ты мне напиши», — говорит Т<атьяна> Ив<ановна>. (Потому что ближайшие дни не выходили.) «Нет, ты мне напиши», — говорю я. Мы целуемся, и она соглашается: «Ну хорошо, я напишу».

И мы расстались, —11 апреля.

 

__________

 

Тут, на этой Пасхальной неделе и в начале следующей, случилось, что я дни имела занятые, не помню уж кем или чем; какие-то деловые свиданья, обед у Cl. Farrère'a... Это бывает редко; обычно час Т<атьяны> Ив<ановны> — 6 ч., и я всегда свободна. Прошло время, однако, и более обыкновенного долгое без сообщений между нами; я помнила, что, как будто, написать — (решили мы) — что она напишет; но, вполне уверена не была, уже потому, что от нее записочки так долго не имела, а этого никогда не случалось. И, в конце недели, послала ей обычную закрытку, — такую приблизительно: «Что же, Таня, уж не забыла ли ты меня? Я в эти дни все время была сама занята, но теперь это кончилось. Напиши, когда увидимся», и т. д. Несколько строк, самых обычных, как сотни раз между нами.

 

185

 

Ответа нет и день, и два. Я немного удивляюсь, но думаю, что, если она здорова, то, значит, просто не с кем послать, придет ответ по почте. (Это бывало.)

Не помню, сколько прошло дней, 3-4. И вот, в час, когда я собиралась выйти гулять с Дм<итрием> С<ергеевичем> — письмо. Читаю его, стоя у своего стола. Быстро пробегаю глазами. Начинаю с начала.

Кладу в ящик. Молча выхожу. Еще не опомнившись от неожиданности. Такой же неожиданной, как год тому назад. (Чуть-чуть разве меньшей, благодаря опыту.)

Письмо это я предполагаю вложить сюда, вместе с моим коротеньким ответом, сразу же, вечером, написанным, и НЕ ПОСЛАННЫМ. Письмо это для моей наивности непостижимо, и неожиданно было; но, в конце концов, вспоминая старую историю и некоторые мои же замечания о психологии этого моего «друга», можно, если не уяснить, то допустить его возможность. Трудно только допустить, чтобы она искренно не знала, как может принять его — не я, именно, а решительно всякий, без исключения.

С отчетливостью (и я бы сказала — с елейной грубостью) сказано, что она не желает меня «выносить» в святые для нее дни «от Пасхи до Вознесенья», так как я ее оскорбляю своей «нетонкостью» и своим «нравом» и т. д., и дальнейшие поучения, и что какую-то Асину «родственность» она не обожает, — «не в восторге». И неужели, мол, и вкус, и ум, и тонкость только для «литературы» (а не в жизни). Ты «любишь прямые объяснения, так вот тебе одно». Кончается письмо: «Моя верность НЕ БЕЗУСЛОВНА».

Вот я и спрашиваю, по совести, всякого: что бы он мог на это ответить, или даже просто — как понять в смысле дальнейшего? И что значила там эта фраза, которую я сначала, по ее некместности, даже не заметила, — «Дальнейшее зависит от тебя»? Боюсь, что я никогда не узнаю, что она действительно думала, когда ее писала. Может быть, так, бессознательно, а может быть, искренно ждала, что я покаюсь, обещаю исправиться и заверю, что уж после-то Вознесения во всяком случае она может рискнуть повидаться со мною, веря в мою готовность стараться ее не «оскорблять» собой?

Допустим, что она права, что я «оскорбляю» и т. д. Но если я так «нетонка», что после 15 лет «любви» оказалось, что «условий» для ее верности не исполняю, — очевидно, не нарочно, а по «нетонкости», не понимая, — какая надежда на мое «исправление»? Ясно, иметь ее она не может, со своей же точки зрения.

 

186

 

Оставим, впрочем, в покое мое «поведение». Плохо оно или хорошо, плоха я или хороша, это вопрос не главный, ибо я такова, какова есть и какова была перед той же Тат<ьяной> Ив<ановной> в течение 15-17 лет, до последнего дня. В моем отношении к ней, — могу сказать это твердо и открыто, — не было ничего, кроме самого доброго, хорошего, близкого, искреннего и безусловного. Если я в последнее время «оскорбляла» ее «святые чувства», то, вероятно, и раньше? Во имя чего же она «выносила» мой «нрав» и «нетонкость». Или она 17 лет не видела, и только в прошлом году меня увидела, найдя мою «неправду» (что не захотела ответить Ходасевичу?), и едва дотерпела до нынешних пасхальных оскорблений, — каких?

Но и это неважно. Не для суда над ней или собой я это пишу. Мне важно было, в данном случае, рассудить, как надо, как следует, — на это письмо реагировать. Записочку-ответ я не послала именно потому, что боялась неверности того, что бывает «сразу», несправедливости, м. б., не строго-верной, чуть-чуть притворной, «доброты», — «святости». Куда нам святость. Довольно простой, человеческой правды. А тут уж почти чудом (как чудом вдруг пропал), появился у меня на столе и календарный листок со «святым» ответом: «je préférais... quand on me reprochait... de ne pas m'excuser, de me taire»4. Это сходилось и с человеческой правдой, в данном случае.

И я замолчала.

Прошло опять время, — дней десять. Мы шли с Дм<итрием> по улочке, — почему мне казалось, что я сегодня встречу Т<атьяну> И<вановну>? Должно быть, потому, что накануне заставила себя перечесть ее ясное письмо и вдруг заметила эту страшную фразу: «Дальнейшее зависит от тебя».

Мы и встретили. Быстро поздоровались: «Что же ты мне не отвечаешь?» Я, без удивления, но и не живо как-то, сказала: «Трудно ответить... Я только вчера заметила твою фразу...» «Вот ты мне и ответь... А что думает Д<митрий> С<ергеевич>?..» Все это произошло очень быстро. Она ушла.

В тот же вечер я написала ей (мое письмо вкладываю сюда).

Написала, что «принимаю в молчании», что другого ничего не могу, и нельзя, и не знаю, что она думала, когда считала, что «дальнейшее» зависит от меня. Что в ее письме уже все дальнейшее есть.

 

187

 

(В этот день непонятным образом пропал календарный листок. Должно быть, не надо было вкладывать его в письмо, как я раньше хотела.

Появился другой... но как эти «предестинации» или «персты» разбирать? Не всегда и полезно этим заниматься.)

Во всяком случае, здесь я, для себя, для памяти и совести, все изложила, как оно является фактически, но по-прежнему не постигаю, что могло вызывать со стороны Т<атьяны> И<вановны> эту историю и что она думала, ее начиная. Не могу догадаться. И какого «ответа» она ожидала? Что я «покаюсь» (?) и смиренно попрошу, когда календарный срок ее «святых дней» кончится (Вознесение), возвратить меня в свое общение, обещая исправиться от моей «нетонкости» и вести себя добропорядочнее (??).

Удивительно! Непостижимо! Даже интересно.

Примечания:
  • 1. «...у меня была привычка... не жаловаться... и когда меня обвиняли... я предпочитала молчать...» (фр.)
  • 2. Соболезнования (фр.).
  • 3. подвижничество (фр.).
  • 4. «я предпочитала... когда меня упрекали... не оправдываться, молчать» (фр.).

 

Впервые в кн: Pachmuss Т. Intellect and ideas in action: Selected correspondence of Zinaida Hippius. Munchen: W. Fink Verlag, 1972. Печ. по изд.: Гиппиус З. Дневники: В 2 т. Т. 2. Мм 1999.

С. 181. ...после прошлогодней истории... — Имеется в виду рецензионная «война» с Ходасевичем вокруг романа Манухиной «Отечество».

...предыдущие тетрадки...«Дневник 1933 года».

С. 182. ...когда Бунин получил премию... — И. А. Бунину Нобелевская премия была присуждена 9 ноября 1933 г. Газета «Последние новости» 16 ноября 1933 г. опубликовала страницу «Приветствий И. А. Бунину в связи с присуждением ему Нобелевской премии по литературе», среди которых был также отклик Гиппиус «В сей час».

Игорь — Демидов И. П., в газете «Последние новости» помощник главного редактора П. Н. Милюкова.

Замятин Евгений Иванович (1884-1937) — прозаик. С февраля 1932 г. в Париже, где жил с советским паспортом.

...жена Григорьева... — Вероятно, Елизавета (Элла) де Броше, дочь балтийского помещика. В 1907 г., будучи студенткой Строгановского училища, вышла замуж за выпускника этого училища живописца и графика Бориса Дмитриевича Григорьева (1886-1939). Осенью 1919 г. супруги с сыном Кириллом переправились на лодке через Финский залив в эмиграцию. С 1921 г. в Париже. Григорьев стал здесь известным художником, автором портретов деятелей литературы и искусства, иллюстратором книг.

С. 184. Лот Мирра Ивановна, урожд. Бородина (1882-1957) — критик, публицист, переводчица. Жена Фердинанда Лота, педагога, организатора курсов в Париже для русских эмигрантов. Супруги Лот общались с И. И. и Т. И. Манухиными.

Татищева Вера Анатольевна, урожд. Нарышкина, графиня (?—1951) — в эмиграции известная благотворительница, мать поэта и критика Николая Дмитриевича Татищева (1902-1980).

Метнер Николай Карлович (1879-1951) — композитор. В эмиграции с 1921 г.

...говорили о Белом, о Мариэтте... — Имеются в виду А. Белый и М. С. Шагинян (см. о ней дневник «О бывшем» и примеч. к нему в т. 8. наст. изд.).

Cl. Farrere — Клод Фаррер (наст. имя и фам. Фредерик Шарль Эдуар Баргон; 1876-1957), французский прозаик-моряк.

С. 185. ...Асину «родственность»... — Ася — здесь и далее сестра Гиппиус Анна Николаевна.

С. 187. Вознесение — один из 12 главных праздников русского православия, отмечаемый на 40-й день после Пасхи. Как повествуется в Библии, после воскресения из мертвых Христос пробыл на земле еще 40 дней, а затем на горе Елеонской в присутствии учеников свершилось Его вознесение на небо.

Источник: Гиппиус З. Н. Собрание сочинений. Т. 9. Дневники: 1919—1941. Из публицистики 1907—1917 гг. Воспоминания современников / Сост., примеч., указ. имен Т. Ф. Прокопова. — М.: Русская книга, 2005. — 560 с.