Во-первых, если нет сегодняшних интересных книг, то есть вчерашние; а во-вторых, — и это главное, — я принципиально не хочу подчиняться новой моде и подлаживаться под интересы обывателя. Пусть себе он читает газетные корреспонденции, или что хочет. Мне все равно.

Зинаида Гиппиус, «Жизнь и литература»

Самая актуальная информация шампунь одноразовый тут.

Зинаида Гиппиус. Дневники, воспоминания

Дневник 1934 года

 

181

 

(Апрель-май)

 

«...j'ai pris l'habitude... de ne pas me plaindre... et lorsqu'on m'assusait... je préférais me taire...»1

(По памяти, ибо листок, тщательно хранимый, исчез.)

 

Это было на календарном листочке, м. б., недаром — во всяком случае тогда-то я и решила молчать; сначала заставила себя, с большим усилием, даже написанных сразу строк не перечитала, не послала. Потом уж и разумно стала считать, что так лучше.

Но расскажу сначала. Покороче.

 

После прошлогодней истории наши отношения с Т. И. М<анухиной> были уже, конечно, не те. Бесконечные «объяснения» наши, ни письменные, ни устные, ни к чему не приводили. Достаточно просмотреть предыдущие тетрадки, полосатую с ее комментариями и синенькую, с комментариями к этим комментариям. Я сделала все, что могу, ей-Богу, но ни к чему никакие слова. И бросила. Что отношения «не те» — знала, конечно, но не хотела думать об этом и не думала. Со своей стороны исходила (или старалась) из прежних.

Мы виделись, — у меня, т. к., из-за Ив<ана> Ив<ановича>, который слышать обо мне не хотел, я не бывала.

Определить перемену отношений — трудно, да и не стоит. За словами, раз осталось недоразуменное, то и лежит там. Т. И. могла понять и, поверив этим «объяснениям», отвергнуть меня в них; но только поняв и поверив, а этого как раз не было.

Так шло. Именно потому, что я дружбой, доверием и самой Т. И. очень дорожила, я не желала видеть изменений.

 

182

 

Махнула рукой на свое бессилие. Пусть как будто ничего не было совсем. И буду я, как была, как я есть, с полной самооткрытостью. Как будто она меня видит и такой приняла.

Иногда наталкивалась на новую стену, но, повторяю, требовала от себя невиденья и веры, и — верила. «Приспособляться» не хотела, о, ни за что! Такие отношения теряют цену и мне перестают быть нужными. Замечу еще: ничего сложного в моих «объяснениях» не было. Простые вещи. Впрочем, из предыдущих тетрадок это ясно. Да, одно: о «литературе» Т<атьяны> Ив<анов>ны я решила с ней не говорить, даже сказала ей об этом вскользь, и мы не говорили.

Говорили чуть более отвлеченно, о книгах, которыми менялись, о том, о сем...

Осенью, когда Бунин получил премию, вдруг пришла вечером она — с Ив<аном> Ив<ановичем>. Кондолеансы2. Ив<ан> пришел, по этому случаю, «мириться». Что ж, худой мир... А мир, конечно, был худой. Уже потому, что Ив<ан> Ив<анович> окончательно, и физически почти, меня «не видит» (и не увидит никогда). Дмитрий же ему не нужен. Поэтому, когда он потом сказал, что мы еще будем «объясняться» — я совсем отказалась: простили, мол, друг другу, как христиане (друг другу не нужные), и довольно.

Затем, целую так и шло, мирно довольно: с Т<атьяной> Ив<ановной> мы часть (днем) видались, раз в неделю — у нее, вместе ходили к Ив<ану> Ив<ановичу> «освещаться».

Более индивидуальной дружбы, чем у меня и Т. И., трудно вообразить. Мы всегда виделись только вдвоем, и ни одного человека, с которым виделись они, мы не видели, и ни она, ни Ив<ан> Ив<анович> никогда не виделись с тем, с кем мы.

Впрочем, «круги» их и наши, оба не широки: кажется, у них — только Игорь, Милюков (изредка) да Замятин; жена Григорьева, в последнее время. У нас — воскресная толпа «молодежи» и пустыня всю неделю. Ни мы «их» людьми, ни они нашими не интересовались. Естественно, что мы говорили больше о книгах, или отвлеченно, или, когда эта «а-жизненность» вдруг меня как-то утомляла — друг о друге. Но это, положим, больше я... всякий раз замечая (и затирая от себя), что Т<атьяна> Ив<ановна> уже ни малейшей критики не выносит, съеживается, подчеркивая «разность наших путей».

 

183

 

Но, право, все было очень «благополучно», видались мы, с перерывами маленьких болезней, часто. А тут еще, так как Милюков никому слова в своей газете о религии сказать не позволяет (фактически), да и Дм<итрия> ненавидит, Т<атьяна> Ив<ановна> так была мила, что написала рецензию о книге Дм<итрия> С<ергеевича>, и очень недурно, зная, что только она это может сделать в «Последних новостях». Оба с Ив<аном> Ив<ановичем> к М<илюкову> с этой рецензией они даже поехали. (Было оно в период кондолеансов насчет премии Бунина.)

Весна. Великий Пост. Мы видимся, как прежде. На Страстной тоже виделись, в начале. В Стр<астную> Пятницу мы с Д<митрием> были на rue Daru. Потом, перед обедом, пришла Т<атьяна> Ив<ановна>. Не помню, о чем мы говорили. Кажется, прощаясь, я вспомнила, что мы в первый год по их приезде, вместе были у заутрени. (Теперь там такая толпа, что мы уже не ходим давно, только Володя.)

Т<атьяна> Ив<ановна> сказала, что нынче они Пасху с Замятиным встречают. (Полусветский полуэмигрант, бывший друг Горького.) Я, конечно, удивилась, полуревниво, полушутливо: «Конечно, если это apostolat3... а иначе я не понимаю...» Она засмеялась: «Ну, так я и знала!» На что я, тоже смеясь, ответила, что «не трудно знать, чего естественнее мое удивление...».

В Стр<астную> Субботу она прислала мне горшок белых азалий.

Потом — виделись мы в самую Пасху, у них, зашли часа в 3 с Дм<итрием> Серг<еевичем>. Потом — была ли она у меня в понедельник? Точно не могу вспомнить, но, должно быть, была, так как я помню наше прощанье не в большой, а в моей комнате, после — какого разговора? Вот этого, хоть убей, не помню. Должно быть, опять не о Замятине ли? Они были в причетнической квартире, смотрели оттуда крестный ход, а толпа схлынула, к обедне пошли в церковь.

Может быть, я сказала что-то, шутя, что у вас, мол, «протекция», а нас к причетнику не пустят? Или что? Но решительно и окончательно не помню, по какому поводу, прощаясь и целуясь, все как бы шутя, Т<атьяна> Ив<ановна> сказала, что пора бы мне угомониться, что всю жизнь я о религии думаю, а смирения не имею. На что я ответила, что такой уж у меня характер воинственный.

 

184

 

Но все это было без малейшего серьезного разговора. Мы условились, что я приду в среду, когда у меня будет Мирра Лот (давно было назначено). И чтоб пораньше.

Я пришла. Там сидела еще Татищева. Ну — бесконечная болтовня Мирры (кладезь учености) и всякие «переводные» дела. Когда дамы уехали, мы обе с Т<атьяной> Ив<ановной> несколько обалдели, — давай, говорю, помолчим, отдохнем. Но тут звонок — явился Метнер с женой. Я его никогда не видала, много слышала, конечно. Он мне понравился. Говорили о Белом, о Мариэтте... И как-то понимали друг друга.

Но вот и они уехали. Я уж объявила, что иду домой, устала. «Иди, иди», — говорит Т<атьяна> Ив<ановна>, и, как всегда, собирается меня провожать. Я отговариваю — еще светло! Но она одевается. В дверях мы сталкиваемся с Ив<аном> Ив<ановичем>. Они говорят о Метнере (он, конечно, пациент Ив<ана> Ив<ановича>) — и мы с Т<атьяной> Ив<ановной> уходим.

Дорогой говорили о Метнере. Т<атьяна> Ив<ановна> рассказывает, что он «во многом держится на людей твоего взгляда» («человеческая» талантливость). Потом о Мирре, потом о жене Григорьева, такой несчастной и одинокой...

У моих дверей, как всегда, вопрос о будущем свидании. «Ты мне напиши», — говорит Т<атьяна> Ив<ановна>. (Потому что ближайшие дни не выходили.) «Нет, ты мне напиши», — говорю я. Мы целуемся, и она соглашается: «Ну хорошо, я напишу».

И мы расстались, —11 апреля.

 

__________

 

Тут, на этой Пасхальной неделе и в начале следующей, случилось, что я дни имела занятые, не помню уж кем или чем; какие-то деловые свиданья, обед у Cl. Farrère'a... Это бывает редко; обычно час Т<атьяны> Ив<ановны> — 6 ч., и я всегда свободна. Прошло время, однако, и более обыкновенного долгое без сообщений между нами; я помнила, что, как будто, написать — (решили мы) — что она напишет; но, вполне уверена не была, уже потому, что от нее записочки так долго не имела, а этого никогда не случалось. И, в конце недели, послала ей обычную закрытку, — такую приблизительно: «Что же, Таня, уж не забыла ли ты меня? Я в эти дни все время была сама занята, но теперь это кончилось. Напиши, когда увидимся», и т. д. Несколько строк, самых обычных, как сотни раз между нами.

 

185

 

Ответа нет и день, и два. Я немного удивляюсь, но думаю, что, если она здорова, то, значит, просто не с кем послать, придет ответ по почте. (Это бывало.)

Не помню, сколько прошло дней, 3-4. И вот, в час, когда я собиралась выйти гулять с Дм<итрием> С<ергеевичем> — письмо. Читаю его, стоя у своего стола. Быстро пробегаю глазами. Начинаю с начала.

Кладу в ящик. Молча выхожу. Еще не опомнившись от неожиданности. Такой же неожиданной, как год тому назад. (Чуть-чуть разве меньшей, благодаря опыту.)

Письмо это я предполагаю вложить сюда, вместе с моим коротеньким ответом, сразу же, вечером, написанным, и НЕ ПОСЛАННЫМ. Письмо это для моей наивности непостижимо, и неожиданно было; но, в конце концов, вспоминая старую историю и некоторые мои же замечания о психологии этого моего «друга», можно, если не уяснить, то допустить его возможность. Трудно только допустить, чтобы она искренно не знала, как может принять его — не я, именно, а решительно всякий, без исключения.

С отчетливостью (и я бы сказала — с елейной грубостью) сказано, что она не желает меня «выносить» в святые для нее дни «от Пасхи до Вознесенья», так как я ее оскорбляю своей «нетонкостью» и своим «нравом» и т. д., и дальнейшие поучения, и что какую-то Асину «родственность» она не обожает, — «не в восторге». И неужели, мол, и вкус, и ум, и тонкость только для «литературы» (а не в жизни). Ты «любишь прямые объяснения, так вот тебе одно». Кончается письмо: «Моя верность НЕ БЕЗУСЛОВНА».

Вот я и спрашиваю, по совести, всякого: что бы он мог на это ответить, или даже просто — как понять в смысле дальнейшего? И что значила там эта фраза, которую я сначала, по ее некместности, даже не заметила, — «Дальнейшее зависит от тебя»? Боюсь, что я никогда не узнаю, что она действительно думала, когда ее писала. Может быть, так, бессознательно, а может быть, искренно ждала, что я покаюсь, обещаю исправиться и заверю, что уж после-то Вознесения во всяком случае она может рискнуть повидаться со мною, веря в мою готовность стараться ее не «оскорблять» собой?

Допустим, что она права, что я «оскорбляю» и т. д. Но если я так «нетонка», что после 15 лет «любви» оказалось, что «условий» для ее верности не исполняю, — очевидно, не нарочно, а по «нетонкости», не понимая, — какая надежда на мое «исправление»? Ясно, иметь ее она не может, со своей же точки зрения.

 

186

 

Оставим, впрочем, в покое мое «поведение». Плохо оно или хорошо, плоха я или хороша, это вопрос не главный, ибо я такова, какова есть и какова была перед той же Тат<ьяной> Ив<ановной> в течение 15-17 лет, до последнего дня. В моем отношении к ней, — могу сказать это твердо и открыто, — не было ничего, кроме самого доброго, хорошего, близкого, искреннего и безусловного. Если я в последнее время «оскорбляла» ее «святые чувства», то, вероятно, и раньше? Во имя чего же она «выносила» мой «нрав» и «нетонкость». Или она 17 лет не видела, и только в прошлом году меня увидела, найдя мою «неправду» (что не захотела ответить Ходасевичу?), и едва дотерпела до нынешних пасхальных оскорблений, — каких?

Но и это неважно. Не для суда над ней или собой я это пишу. Мне важно было, в данном случае, рассудить, как надо, как следует, — на это письмо реагировать. Записочку-ответ я не послала именно потому, что боялась неверности того, что бывает «сразу», несправедливости, м. б., не строго-верной, чуть-чуть притворной, «доброты», — «святости». Куда нам святость. Довольно простой, человеческой правды. А тут уж почти чудом (как чудом вдруг пропал), появился у меня на столе и календарный листок со «святым» ответом: «je préférais... quand on me reprochait... de ne pas m'excuser, de me taire»4. Это сходилось и с человеческой правдой, в данном случае.

И я замолчала.

Прошло опять время, — дней десять. Мы шли с Дм<итрием> по улочке, — почему мне казалось, что я сегодня встречу Т<атьяну> И<вановну>? Должно быть, потому, что накануне заставила себя перечесть ее ясное письмо и вдруг заметила эту страшную фразу: «Дальнейшее зависит от тебя».

Мы и встретили. Быстро поздоровались: «Что же ты мне не отвечаешь?» Я, без удивления, но и не живо как-то, сказала: «Трудно ответить... Я только вчера заметила твою фразу...» «Вот ты мне и ответь... А что думает Д<митрий> С<ергеевич>?..» Все это произошло очень быстро. Она ушла.

В тот же вечер я написала ей (мое письмо вкладываю сюда).

Написала, что «принимаю в молчании», что другого ничего не могу, и нельзя, и не знаю, что она думала, когда считала, что «дальнейшее» зависит от меня. Что в ее письме уже все дальнейшее есть.

 

187

 

(В этот день непонятным образом пропал календарный листок. Должно быть, не надо было вкладывать его в письмо, как я раньше хотела.

Появился другой... но как эти «предестинации» или «персты» разбирать? Не всегда и полезно этим заниматься.)

Во всяком случае, здесь я, для себя, для памяти и совести, все изложила, как оно является фактически, но по-прежнему не постигаю, что могло вызывать со стороны Т<атьяны> И<вановны> эту историю и что она думала, ее начиная. Не могу догадаться. И какого «ответа» она ожидала? Что я «покаюсь» (?) и смиренно попрошу, когда календарный срок ее «святых дней» кончится (Вознесение), возвратить меня в свое общение, обещая исправиться от моей «нетонкости» и вести себя добропорядочнее (??).

Удивительно! Непостижимо! Даже интересно.

Примечания:
  • 1. «...у меня была привычка... не жаловаться... и когда меня обвиняли... я предпочитала молчать...» (фр.)
  • 2. Соболезнования (фр.).
  • 3. подвижничество (фр.).
  • 4. «я предпочитала... когда меня упрекали... не оправдываться, молчать» (фр.).

 

Впервые в кн: Pachmuss Т. Intellect and ideas in action: Selected correspondence of Zinaida Hippius. Munchen: W. Fink Verlag, 1972. Печ. по изд.: Гиппиус З. Дневники: В 2 т. Т. 2. Мм 1999.

С. 181. ...после прошлогодней истории... — Имеется в виду рецензионная «война» с Ходасевичем вокруг романа Манухиной «Отечество».

...предыдущие тетрадки...«Дневник 1933 года».

С. 182. ...когда Бунин получил премию... — И. А. Бунину Нобелевская премия была присуждена 9 ноября 1933 г. Газета «Последние новости» 16 ноября 1933 г. опубликовала страницу «Приветствий И. А. Бунину в связи с присуждением ему Нобелевской премии по литературе», среди которых был также отклик Гиппиус «В сей час».

Игорь — Демидов И. П., в газете «Последние новости» помощник главного редактора П. Н. Милюкова.

Замятин Евгений Иванович (1884-1937) — прозаик. С февраля 1932 г. в Париже, где жил с советским паспортом.

...жена Григорьева... — Вероятно, Елизавета (Элла) де Броше, дочь балтийского помещика. В 1907 г., будучи студенткой Строгановского училища, вышла замуж за выпускника этого училища живописца и графика Бориса Дмитриевича Григорьева (1886-1939). Осенью 1919 г. супруги с сыном Кириллом переправились на лодке через Финский залив в эмиграцию. С 1921 г. в Париже. Григорьев стал здесь известным художником, автором портретов деятелей литературы и искусства, иллюстратором книг.

С. 184. Лот Мирра Ивановна, урожд. Бородина (1882-1957) — критик, публицист, переводчица. Жена Фердинанда Лота, педагога, организатора курсов в Париже для русских эмигрантов. Супруги Лот общались с И. И. и Т. И. Манухиными.

Татищева Вера Анатольевна, урожд. Нарышкина, графиня (?—1951) — в эмиграции известная благотворительница, мать поэта и критика Николая Дмитриевича Татищева (1902-1980).

Метнер Николай Карлович (1879-1951) — композитор. В эмиграции с 1921 г.

...говорили о Белом, о Мариэтте... — Имеются в виду А. Белый и М. С. Шагинян (см. о ней дневник «О бывшем» и примеч. к нему в т. 8. наст. изд.).

Cl. Farrere — Клод Фаррер (наст. имя и фам. Фредерик Шарль Эдуар Баргон; 1876-1957), французский прозаик-моряк.

С. 185. ...Асину «родственность»... — Ася — здесь и далее сестра Гиппиус Анна Николаевна.

С. 187. Вознесение — один из 12 главных праздников русского православия, отмечаемый на 40-й день после Пасхи. Как повествуется в Библии, после воскресения из мертвых Христос пробыл на земле еще 40 дней, а затем на горе Елеонской в присутствии учеников свершилось Его вознесение на небо.

Источник: Гиппиус З. Н. Собрание сочинений. Т. 9. Дневники: 1919—1941. Из публицистики 1907—1917 гг. Воспоминания современников / Сост., примеч., указ. имен Т. Ф. Прокопова. — М.: Русская книга, 2005. — 560 с.