Наука, общественная деятельность, этическое самоусовершенствование, искусство, — принятые как самоцель, как замена божества, как кумир, — лишают нас Бога и тем уничтожают нас.

Зинаида Гиппиус, «Стихи о Прекрасной Даме»

Зинаида Гиппиус. Публицистка, критика, статьи

В ЦЕЛОМУДРЕННЫХ ОДЕЖДАХ

К 25-летию литературной деятельности Ив. Ал. Бунина

 

И. Бунин – хороший писатель, эго известно, с этим никто даже и не спорит. А кроме того – он имеет свои черты, свой лик, его не смешаешь с другими нашими, «просто хорошими», писателями: большинство из них – типичны; Бунин – индивидуален. Бескорыстие (если можно так выразиться) его произведений доходит до полной бесстрастности; и это отнюдь не легкомысленная, легковесная, порой нарочитая, бестенденциозность новейших беллетристов, это что-то другое: автор отдает книге свой талант – и совершенно не дает себя. Хорошо ли это, худо ли – пока не сужу, разные могут быть точки зрения. Во всяком случае, у нас в данную минуту нет художника, равного Бунину по уменью так последовательно, под такими целомудренно-длинными одеждами скрывать себя – в своем. Порою кажется, что и тяжеловесность, и бессюжетность, и скука бунинских романов – являются отчасти следствием авторского целомудрия, упорного бесстрастия.

Скучными, впрочем, романы эти назвать нельзя, в определенном смысле слова; если угодно – они скучны для читателя, ищущего в книге событий и приключений; но тот, кому доступна самодовлеющая прелесть художественного языка, – легко забудет о неясной судьбе героев, наслаждаясь каждой их данной фразой, каждым ленивым движением.

Бунин – писатель без начал и концов, у него нет ни прошлого, ни будущего, ничего, кроме настоящего; таков, конечно, и должен быть поэт чисто-созерцательный. Спорят до сих пор: что такое искусство? Не чистое ли это созерцание? Если да, – произведения Бунина должны считаться образцом истинного искусства; в большей степени, чем писания всех наших убежденных эстетов и модернистов. С этой точки зрения – всякая убежденность вредит искусству; пусть даже вы убеждены в том, что не надо иметь никаких убеждений. И вот, Бунин – чист; он как будто ни в чем не убежден, для него есть, действительно, лишь те слова, которые он сейчас пишет, явление, которое он сейчас изображает. Только в них живет его подлинная любовь, и благодаря ей – слова и образы прекрасны.

Недавно был напечатан рассказ Бунина – «Веселый двор». Трудно вспомнить, в чем там дело, что происходит; да, кажется, ничего почти и не происходит: жила-жила старуха, почувствовала приближение смерти, пошла к беспутному сыну куда-то в глухую сторожку, долго шла, потом пришла, сына не застала, легла на лавку, принялась умирать, умирала, умирала и умерла. Сын в это время шлялся от голоду по людям, заводил разговоры, дожидаясь, что его где-нибудь покормят, а его так и не покормили. Вот, собственно, и все, нечего тут и помнить. Но заросшая травой избенка в барском саду, куда пришла старуха, собака, ее встретившая, остатки воробьиной яичницы, которой питался оголодавший мужик, – все это помнится так ясно, будто сам видел и собаку, и скорлупки птичьих яиц, сам приходил со старухой к этой избе. Помнится, как живая, и мельничиха, и разговоры сытых с голодным, – вовсе не о еде, а нелепый и страшный какой-то спор о науке, о средстве, «которым можно человека захолодить, и он уже не подлежит ни тлению, ни прению».

Но вот что надо сказать: Бунин писатель до последней степени русский; и не то что он знает Россию, знает народ, хорошо пишет о них, нет, он попросту сам – кусок России; его свойства, его пугающие недостатки (да, они есть, мы их увидим, только что откажемся от узкоэстетической, художественной точки зрения), не свойства ли это той же России, русского народа – в широком смысле слова? Бездейственность, тяжеловесность, созерцание, нестройность какая-то, вечная пассивность, скучная беспечность, – да, ведь, это же сам талантливый Бунин! Каждому произведению его можно поставить эти упреки, если уж начать упрекать. Не в том же ли мы упрекаем, – должны упрекать, – Россию? Не эти ли свойства ее пугают нас больше всего?

Мне скажут: как можно сравнивать? Писательская индивидуальность, художественное творчество – это одно, а жизнь народа, его свойства, его история – это другое. Неправда. Пусть я говорю ересь с точки зрения чистой эстетики, но я утверждаю, что настоящее искусство стоит в такой последней близости к жизни, что между ними почти нельзя провести разделяющей черты. Я понимаю чистую эстетику: перед ее судом Бунин непогрешим, это хороший и большой художник. Но... искусство шире чистой эстетики. Лишь за ее краями начинается оно, настоящее. За ее края Бунин не вышел; отразив в романах своих, как в малой капле, вот эти верные свойства народа русского, – все ли его свойства он отразил? Бунин тяжел, темен, хаотичен, созерцателен, ярко-талантлив; тяжел, бездействен, ярок и народ наш. Но... у Бунина пустое место там, где не пусто у русского народа. Народ глубоко думает... что думает Бунин? Народ силен действием спящим... где сила Бунина? Народ верит, наконец, верит в какую-то последнюю правду, и ни за что своей веры не отдаст... во что верит Бунин? Ни во что; ведь, чувствуется же, что ни во что, хотя и прикрыта нагота его благородными художественными одеждами, красивым умолчанием, бесстрастностью, которую на языке эстетики, пожалуй, и следует назвать целомудрием. За края эстетики Бунин не вышел.

Но, может быть, мы не вправе предъявлять широкие, слишком широкие, требования к талантливому писателю? Конечно, кому дано много, с того много и спрашивается. Бунину дано много; но все-таки «Деревня» его – не «Война и мир», а сам он – не Лев Толстой. Это, пожалуй, тоже наша русская черта, – быть недовольным тем, что тебе дают, ждать и желать от человека непосильного. Пусть искусство Бунина не переливается за края эстетики; как-никак – его талант ярок и благороден, это редкий талант в пустозвонной пестроте современной литературы. Будем же за него благодарны художнику.

Примечания:
Солнце России. 1912. № 42.
Источник: Гиппиус З. Н. Собрание сочинений. Т. 9. Дневники: 1919—1941. Из публицистики 1907—1917 гг. Воспоминания современников / Сост., примеч., указ. имен Т. Ф. Прокопова. — М.: Русская книга, 2005. — 560 с.