...для «отношения» надо иметь о предмете хоть какое-нибудь понятие. По совести, удосужилась ли интеллигенция приобрести понятие о религии?

Зинаида Гиппиус, «Гоголь и Белинский»

О Зинаиде Гиппиус. Критика, статьи, воспоминания

А. Л. Волынский. ЛИТЕРАТУРНЫЕ ЗАМЕТКИ

Аким ВолынскийАким Волынский

В течение прошедших летних месяцев в «Вестнике Европы» появились три беллетристических произведения, заслуживающих общего внимания. Как столичные, так и провинциальные газеты отметили более или менее сочувственно рассказ г-жи Гиппиус «Злосчастная», «Воспоминания детства» г-жи Ковалевской и повесть г. Потапенко «На действительной службе». Остановимся и мы на этих трех произведениях — тем более, что они, в самом деле, носят на себе печать даровитости и как бы просятся под беспристрастный критический анализ.

Начнем с «Злосчастной». Это — повестушка, написанная очень простым, незатейливым языком, на реальном фоне повседневной жизни. Отдельные черточки «Злосчастной» обличают в авторе остроту зрения и несомненное художественное чутье. Во всем рассказе чувствуется теплое дыхание молодого, свежего дарования, свободного от всякой шаблонности. Несмотря на банальность сюжета, «Злосчастная» читается с большим интересом. Перед нами самая обыкновенная история, совсем не обвеянная фантазией, даже не подчеркнутая сколько-нибудь густо. Автор не усиливает красок и не раздвигает перед читателем никаких перспектив. В «Злосчастной» нет и следа вымысла. Г-жа Гиппиус ловит только действительность своим молодым, еще неокрепшим пером. Отсюда и хорошие, и дурные стороны рассказа. Хорошие — простота, близость к действительности, дурные — отсутствие типичности, недостаток творчества. Характеров в рассказе не ищите. Их там нет и нет именно потому, что портрет, снимок заслонил живую игру творчества и воображения. Автор пишет с натуры, ни на йоту не отступает от оригинала — и совершенно напрасно. Без художественного вымысла нет жизни в литературном произведении. Искусство без фантазии не существует. Живое лицо рассказа не то же, что живое лицо действительности. Правда литературная — правда идеальная, правда смелого и широкого обобщения, правда жизни — разноцветная лента вечно меняющихся подробностей и частностей. Истинный художник смотрит на мир через увеличительное стекло философского обобщения, ибо всей жизни, во всей ее полноте и во всем ее бесконечном разнообразии, никакому таланту не отразить. Г-жа Гиппиус писательница начинающая. Это сказывается в общем тоне ее повести. Простота «Злосчастной» не чисто художественного калибра. Просто пишет Толстой, просто пишет Пушкин, до некоторой степени просто пишет и Гоголь. Но посмотрите, что это за простота! В простоте толстовского письма вся сила русского народного характера, все изгибы русской души, без всякой вычурности и без всякой сантиментальной, искусственной прикваски. В простоте пушкинских произведений вся простота и поэзия русской природы. В своеобразной гоголевской простоте — вся невыразимая прелесть высокого украинского неба, да и вся та жизнь, которая породила и Ноздрева, и Хлестакова, и Сквозника-Дмухановского — всю «кривую рожу» России. Литературная простота имеет свои эстетические законы, следовать которым могут только звезды первой величины. Г-жа Гиппиус пишет очень просто, не прибегая к пошлым риторическим оборотам и ни к каким затасканным беллетристическим манипуляциям. Это хороший симптом, но... но есть простота и простота. Сквозь простоту «Злосчастной» проглядывают черты неопытности и художественной недозрелости. Некоторые страницы рассказа отдают стенографией — так мало видно в них самостоятельного творчества, ярких красок личного писательского темперамента. И несомненно, что это-то отсутствие личной писательской работы самым очевидным образом умаляет силу впечатления, производимого «Злосчастной». Предмет рассказа драматический, но, дочитав «Злосчастную» до последней точки, читатель вовсе не чувствует себя потрясенным. Автор не проникает к вам в душу, не шевелит ваших нервов: анализ его не глубок, отрывочен и делается как бы под шаловливый говор и бойкие трели свежего, детского смеха. На всем рассказе лежит какая-то игривая, задорная улыбка юности, не омраченной никакими заботами... Мы не протестуем. У юного дарования свои приемы, свои симпатии, а г-жа Гиппиус — все-таки дарование, хотя еще только начинающее и еще совсем неопытное... В «Злосчастной» есть и она и он. Она всегда была гордая и упрямая, она — казенная из воспитательного дома. Он высокий, худощавый мужчина, с темными усами, висящими книзу, и волосами, подрезанными спереди. Рассказ ведется от лица «злосчастной», после различных перипетий попавшей в услужение к одному петербургскому писателю. Вот как случилось то, что сделало казенную девушку «злосчастною». Она жила в «казне», когда одно из действующих лиц рассказа — Анна Ивановна пригласила ее к себе в гости.

— Пойдем, Паша, ко мне, посидим, чайку напьемся. Тут недалеко, на Николаевском вокзале.

«Пошли мы. Ее названный муж дома был, я его раньше не видала, ну — познакомились. Пока чай готовили, я села у окна. Дверь отворилась. В комнату вошел незнакомый человек, снял пальто, тихо сказал: “здравствуйте”, и сел к столу...»

Это и был герой рассказа. Первое свидание героини с героем ничем особенно не ознаменовалось. Но вскоре, на Троице, состоялось второе свидание, в «круглом саду», в теплый и ясный вечер, в который обер-кондуктор Николаевской железной дороги Борисов (это он и есть) кротостью в сердце злосчастной прокрался. «Он мне рассказывал о себе, говорил, что любит спокойную жизнь, семейный угол... Я молчала; мне хорошо было с ним, и казалось, что я его уже давно знаю, давно слышала такие речи, тихие и разумные...»

Затем — переписка, свидания, все то, что всегда было и всегда будет. Паша отдалась своему чувству, а Борисов оказался просто железнодорожным Дон-Жуаном, изменившим несчастной девушке в самую критическую минуту. Автор очень трогательно описывает последнее свидание своих героев, дальнейшие мытарства Паши, рождение ребенка, возню с воспитательным домом — одним словом, все, что явилось результатом неосторожного увлечения молодой девушки, вплоть до того момента, когда Паша определилась в услужение к одному петербургскому писателю. Отдельные страницы согреты очень теплым чувством и читаются, как мы уже говорили, с большим интересом. Сюжет выматывается легко и быстро. Несколько коротеньких главок, подобных неглубокому следу от резвой, детской ноги, очень скоро приводят вас к развязке. Крошечная главка, изображающая жизнь Паши у сочинителя, просто превосходна. Это грациозный набросок, освещенный самым безобидным комическим светом. Сочинитель с барынею стоят перед нами живые — оттененные удивительно тонкой и лукавой усмешкой...

«Злосчастная» — хорошая беллетристическая вещица. В ней есть огонек, есть и заметные вспышки повествовательного дарования. В качестве первого опыта рассказ г-жи Гиппиус, без сомнения, заслуживает полного сочувствия. Пусть в «Злосчастной» нет истинной драмы, нет глубокого анализа, нет оригинального творчества — на нет и суда нет. То, что есть в рассказе, при серьезном желании и старательной культивировке могло бы со временем развиться в самостоятельное и симпатичное литературное явление. Это можно признать без всякой опаски. Недостаток г-жи Гиппиус — отсутствие глубины и оригинальности. <...>

Примечания:

Впервые: Северный Вестник. 1890. № 10. Отд. II. С. 153—156.

Волынский Аким Львович (псевд.; наст. имя и фамилия — Хаим Лейбович Флексер; 1861—1926) — историк театра, ведущий критик журнала «Северный Вестник», где начала печататься Гиппиус, которая в книге «Дмитрий Мережковский» вспоминала: «Наша дружба с Флексером (и его журналом) продолжилась с 1894 до весны 1897 года <...> Ранее разрыва нашего, должно быть в 1895 году, в конце (точно не помню) я наконец совсем, и резко, отказалась печататься в “Северном Вестнике” из-за отвращения к уродливым статьям Флексера» (Гиппиус З. Живые лица. М., 2002. С. 281).

Источник: З. Н. Гиппиус: pro et contra / Сост., вступ. статья, коммент. А. Н. Николюкина. — СПб.: РХГА, 2008. — 1038 с. — (Русский путь).