Я не могу покоряться людям. 
Можно ли рабства хотеть?
Целую жизнь мы друг друга судим, —
Чтобы затем — умереть.

Зинаида Гиппиус, «Свобода»

Печать визиток здесь с корпоративным стилем.

О Зинаиде Гиппиус. Критика, статьи, воспоминания

Н. Стародум. <«ВЛЮБЛЕННОСТЬ»>

<...> Объяснять за него взялся г. Антон Крайний, и его объяснение «Влюбленность» напечатано любезною редакцией «Нового Пути» рядом с статьею г. Мережковского. Совершенно как беседа в религиозно-философских собраниях: хвалят друг друга, спорят друг с другом, соглашаются, возражают. Бедный читатель, привыкший по-старинному, что журнал составляет одно целое, одухотворенное общностью идеалов и воззрений, становится в тупик.

Антон Крайний начинает с «преображения пола» в христианстве, о чем поднял вопрос г. Мережковский. Он находит, что хотя слова Мережковского и верны по существу, но все-таки их не следовало так говорить. Но тем не менее они не преждевременны. «Важность вопроса о поле, — пишет А. Крайний, — дошла, наконец, до нашего сознания». Удивительно, как поздно вещи, которые лежат в самом человеке, доходят до иных людей! Все эти господа точно вчера лишь обнаружили, что имеют пол, и носятся с ним, как курица с яйцом, и всему миру хотят поведать о своем открытии. «Все мы (кто? — новопутейцы?) требуем решения этому вопросу, он сделался наравне с другими — "проклятым"».

Вот, подите же! И отчего это с ним приключилось такое. Тысячелетия жили люди, рождали себе подобных и не видали никакого вопроса, кроме личного, ввиду индивидуальности и обстоятельств, в столь естественном явлении. И вдруг вопрос стал «проклятым», и трое мудрецов (Мережковский, Розанов и Крайний) никак его решить не могут. Совершенные хемницеровские метафизики. Метафизик в басне, как припомнит читатель, попал по ротозейству в яму; отец предлагал ему выбраться из ямы, для чего и бросил ему веревку; но «веревка, вервие простое» глубоко возмутило метафизика, и он начал умствовать на тему о том, отчего бы не изобрести особого орудия для его извлечения из ямы; метафизик, как известно, и поныне там сидит.

 

Если б, — говорит А. Крайний, — вопрос сводился к противоречию между телом и духом — он не был бы и мировым. Просто, в зависимости от той или другой волны в истории человеческого развития, он решался бы общественно, то «нет» — то «да», в частности «брак»; и лично — в соответствии с сильной или слабой волей каждого. В таком положении для человеческого сознания он и находился издавна. Для многих, невнимательных к своим ощущениям, находится и теперь. Ощущения дрожат слепо, глухо, поднимается что-то, шевелится под покрывалом — видишь только волнующуюся поверхность. Верность ощущения выражается помимо сознания в творчестве, — в искусстве, — и даже в самой жизни. Ощущением этим не приемлется (для духа и для тела равно) ни одно из двух известных решений вопроса о поле, ни «да» (все позволено), ни «нет» (аскетизм и его вожделенный венец — скопчество), ни частное полурешение — брак. Не приемлется ни одно — как окончательное, желанное, удовлетворяющее вполне — все наше человеческое существо в целом. Бессознательно уже почти всякий знает, что оно, это существо, цельно, а не размыкается легко и произвольно на дух-плоть, душу-тело, разум-сердце и т. д. Решив покорить тело душе — мы оскорбляем душу же через тело; оскорбляя душу или не принимая ее во внимание — мы оскорбляем тело через душу.

В ощущении неприемлемости никакой из реально существующих форм пола сходятся люди самые разнообразные: позитивисты, демонисты, сторонники святого брака по любви и семьи. Они различны лишь начиная мыслить, ибо хватаются тут за одно из готовых решений. Позитивисты кричат: не то! везде разврат! мерзость! болезни! Решение: надо упорядочить брак. Демонист, со своим «все позволено», дойдя внезапно до отвращения, неожиданного чувства ужаса, греха, — и он говорит: «не то!» — но мечтает о монашеской чистоте; верящий в правду и святость брака, — совершив чистый брак, сойдясь плотью с чистой девушкой, которую любит, — вдруг мгновеньями тоскует, стыдится, чувствует себя безмерно одиноким, чем-то в себе оскорбленным, что-то потерявшим; примиряется, конечно, но всегда с туманной болью вспоминает о времени, когда любовь росла, облеченная тайной, и как будто жила надежда на иное, чудесное, таинственное же ее увенчание. Даже в самом счастливом браке, полном любви, родственной нежности, душа и тело человека смутно тоскуют порою и грезят: а ведь что-то есть лучше! Это хорошо, но есть лучше: и это, пусть хорошее, — все-таки не то! Не то!

В последнем случае не делается совсем никаких выводов, нет уже уклона ни к «да», ни к «нет», а прямо откровенное стояние лицом к лицу с неизвестным; потому что брак — узкая, неподвижная, но все-таки самая высокая точка полового вопроса, вершина горы, изведанно верная и твердая, старинная. Сидим. А хочется выше.

Бесполезно убеждать себя, что не хочется, что доволен вершиной горы или подножием ее, или крутыми скатами; бесполезно и уверять, что горы вовсе нет, а если есть — то она не ближе к небу, не гора, а темная пропасть. Что есть — то есть. Она — есть, и человеку хочется и нужно вверх; и вверх не до конечной узкой вершины, а дальше. Не ползти, а лететь. Дальше, говорят, ничего нет. Видно же, что там — ничего. И однако все отчаяннее ползанье по горе и неоспоримее, непобедимее стремленье у всех, на какой бы точке они ни находились — выше вершины, дальше, туда, где — Ничего...

Ничего ли?

Тут начинается великая трудность вопроса, осложненная тем, что люди, изменяясь и расширяясь, и, главное, — доходя до сознания своей «личности», все более и более разобщались, теряли единозначащие слова, и теперь почти ничего не могут передать друг другу. Иногда, случайно, передается что-нибудь знаком, звуками. Розанов, этот великий «плотовидец» (как бывают духовидцы), пишет полусловами-полузнаками, из звуков творя небывалые слова и небывалые их сочетания. И он показал нам плоть мира, раскрыл все ее сокровища, ее соблазны так широко и ярко, что если мы и после него не соблазнились, не удовлетворились надеждой на обожествление уже существующих форм пола и не соглашаемся на утверждение прошлого и настоящего — как навечного, если тем более остро (ибо сознательно) стремимся к будущему, куда-то дальше, к какому-то «преображению пола», к полету, — если это так (а это так), — то можно ли не считаться с нашим стремлением? Не оно ли — показатель вечной правды?

«Преображение пола в новую христианскую влюбленность», — говорит Мережковский. Категорично, — и дано, как последний вывод, без объяснений. А объяснение нужно. Почему «влюбленность»? И почему «христианская влюбленность»?

 

Затем г. Крайний разбирает «влюбленность» с общежитейской точки зрения и приходит к тому убеждению, что она должна носить не это имя, а называться просто «желанием».

 

Во влюбленности истинной, даже теперешней, едва родившейся среди человечества и еще беспомощной, — в ней сам вопрос пола уже как бы тает, растворяется; противоречие между духом и телом исчезает, борьбе нет места, а страдания восходят на ту высоту, где они должны претворяться в счастье. Плоть не отвергается, не угнетается, естественно, — ибо она уже воспринята, как плоть, которую освятил Христос. Мережковский говорит: «Исходя из того абсолютного принципа, что Христос освятил плоть...» Этот принцип, я думаю, никому не может более казаться не абсолютным. «Отец дал Сыну власть над всякою плотью, да всему, что Он дал Ему, даст Он жизнь вечную». Взаимоотношение Христа и плоти не ясно лишь тем, кому христианство еще заслоняет Христа. И в этом неотвержении плоти — влюбленность так же приникает ко Христу, связана с Ним, неотъединима от Него, как и во всем остальном.

Только она одна, в области пола, со всей силой утверждает личное в человеке (и нераздельно слитое с ним неличное): только со Христом, после Христа, стала открываться человеку тайна о личном. И, наконец, сама влюбленность, вся, вошла в хор наших ощущений, родилась для нас, только после Христа. До Него — ее не было, не могло и не должно было быть; тогда исполнялась еще тайна одной плоти, тайна рождения, и она была для тех времен последней правдой. Недаром Розанов, пророк плоти и рождения, обращает лицо назад, идет в века до-Христовы, говорит о Вавилоне, о Библии.

Нечего себя обманывать, не следует обманывать и Розанова неясными, уклончивыми ответами на его горячие недоумения и порывы: да, брак и деторождение не есть решение в христианстве вопроса о поле, не есть последнее слово Христа о нем. Это — один из законов, которые явлением Своим Он исполнил, с тем, чтобы они были отставлены, как отставляется в сторону наполненная чаша. Великое проникновение у Павла, когда он говорит о браке: «Сие даю вам не как повеление, а как позволение». И продолжает этот закон жить лишь постольку, поскольку до сих пор не «вмещается» в человечестве «многое, что Он имел еще сказать, но не могли вместить».

Сама Любовь, принесенная Им, вмещенная людьми, как «жалость и сострадание»,— точно ли жалость? «Будьте одно, как Я и Отец одно»... И «кто не оставит отца и матери и жены и детей ради Меня»... Не похожа ли эта, загадочная для нас Любовь скорее на огненный полет, нежели на братское сострадание, или даже на умиление и тихую святость? И где злобное гонение плоти аскета среди этих постоянно повторяющихся слов о «пирах брачных», о «новом вине», о Женихе — вечном Женихе, — грядущем в полночь? Иоанн, любимый ученик Его, глубже всех проник в тайну Любви, покрывающей мир; и Апокалипсис, эта самая последняя и самая таинственная книга, говорит опять о Женихе, о Невесте Его, Невесте Агнца... «И Дух и Невеста говорят: прииди...» «Се, гряду скоро...»

 

Ну, возможно ли так играть словом Божиим и так лукаво подтасовывать его для своих сектантских целей? Как произволен и как кощунствен вывод из слов Писания «о власти Сына над всякою плотью»!

Напустив туману, г. Антон Крайний пытается высказаться определеннее. Он говорит:

 

Влюбленного оскорбляет мысль о «браке»; но он не гонит плоть, видя ее свято; и уже мысль о поцелуе — его бы не оскорбила. Поцелуй, эта печать близости и равенства двух «я», — принадлежит влюбленности: желание, страсть от жадности украли у нее поцелуй, — давно, когда она еще спала, — и приспособили его для себя, изменив, окрасив в свой цвет. Он ведь им, в сущности, совсем не нужен. У животных его и нет, они честно выполняют закон — творить. И замечательно, что в Азию, к язычникам, он был, уже в этом пре- или извращенном виде, занесен, не в очень давние времена, «христианами». Поцелуй — это первое звено в цепи явлений телесной близости, рожденное влюбленностью; первый шаг ее жизненного пути. Но благодаря тому, что страсть его украла, изменив, — сделала всем доступным, — нам теперь и о поцелуе так же страшно и трудно говорить, страшно употреблять «слово», как слово «влюбленность».

Прочтите всю Библию, — часто ли встретите поцелуи, братские, отеческие, нежные, страстные? А там, дальше Закона Ветхого: «Ты целования не дал Мне, а она не перестает лобызать Мне ноги...» «Приветствуйте друг друга целованием святым...» — не устают твердить ученики, — главное, Иоанн. И был ли когда-нибудь, есть ли где-нибудь — праздник поцелуев? Неужели это лишь печать «равенства и братства»? Родные братья редко и незаметно целуются. Но вернемся опять к нашему частному вопросу, возьмем создание великого поэта, образ такой чистоты влюбленности, которому почти нет равного, хотя влюбленности еще беспомощной, потому что слишком ранней. Взглянем на «рыцаря бедного» с его широкими, белыми крыльями.

 

Он имел одно виденье
Непостижное уму...

 

Его сознанию...

 

А. М. D. своею кровью
Начертал он на щите...

 

Кровью! Чистый ли это дух, духовность?

 

...Он на женщин не смотрел.
И до гроба ни с одною
Молвить слова не хотел...

 

В нем и чистота монаха...

 

Lumen coeli! Sancta Rosa!..

 

Только она! Одна, и она именно! Чувство личного.

Правда, поэт прибавляет:

 

Как безумец, умер он, —

 

но что знает поэт о том, чей образ творит? И где высота духа переходит в безумие? И даже если бы... «Бедный рыцарь» был один, только один «я», и ничего не знал об огненной волне, его охватившей: это было — еще «непостижное уму».

Не знаем и мы до конца, — что это. Но мы уже знаем больше рыцаря. Знаем, что перед нами — чувство пола, и не имеющее ничего общего с разнообразными видами желания, влекущего за собой которое-нибудь из существующих телесных соединений. Ни брак — о еще бы! ни содом (бедный рыцарь! Да простит мне его тень!) и не аскетизм, не духовность, — недаром же он кровью начертал на щите таинственное Имя.

Вот первый намек на те проявления пола, которые должны входить в «христианскую настроенность», как говорит Розанов (он иногда утверждает, и справедливо, что брачное проявление пола в христианскую настроенность не входит. Как и никакое другое из реально известных, прибавим мы). Вот точка отправления неизбежных исканий и стремлений человечества в области пола. «Пол должен быть преображен, — говорит Мережковский. — При помощи Христа загадка разъяснится, тайна должна быть найдена и область неясного и нерешенного стать ясной и решенной».

Тайна должна быть найдена...

 

Она должна быть найдена, но затем г. Крайний договорился, что ее все равно не найдут, а будут лишь вечно стремиться ее найти, более и более приближаясь к решению загадки. Пример «рыцаря бедного» в высокой степени неудачен. Великий наш Пушкин был человеком ясной мысли. Всякий туман мысли, — признак ее слабости, — был ему чужд и самой природе его ненавистен. Он возродил из средневековых преданий, с тем проникновением, которым он был так щедро одарен, живой образ рыцаря-монаха, стратига Богоматери, во Имя Ее совершающего свои подвиги. Говорить в этом случае о чувстве пола — нечисто.

И ничего-то, ничего из святынь земных и небесных не оставили в покое эти господа! Бред своего больного воображения, любострастные картины, порождение их слабого тела и слабого духа, потуги недомыслия, напущенную на себя премудрость, самомнение — они, эти Розановы, Минские, Мережковские, Антоны Крайние, смешали с словами Христа, с Его проповедью, с всехвальным Именем Девы-Марии. Один сопоставляет трон с плахой и отрицает заповедь любви в проповеди Христа, другие двое говорят о предмете («преображении пола»), который сами признают несуществующим и не имеющим даже фантастического образа в их собственных мыслях.

Все это в погоне за оригинальностью, которою их судьба не наградила.

А общество наше все это читает с больным любопытством и более удивляется тому, что такие кощунственные и непристойные вещи попали в печать, нежели возмущается содержанием сочинений этой плеяды ересиархов. Некоторые даже смеются. Вот, мол, забавники какие, чудаки нашлись.

И неужели никто из читателей не видит, что скопище этих людей без веры, с разбитыми от всяких грешных помыслов нервами, с болезненным желанием совратить приманкой нового христианства в свою ересь возможно большее число лиц, что это болото не только смрадное, но и ядовитое. Атеизм самый отчаянный лучше такой веры. Атеист откровенно отрицает всякую религию. А эти люди, нападая всечасно на православие и укрываясь именем Сына Божия, предлагают особое мистическое вероучение, в котором заповеди для удобства отринуты (Минский), грех безразличен и где все дело в «преображении пола» (Мережковский и Антон Крайний).

Учение это, учение «Нового Пути», напоминая гнуснейшие разветвления гностической секты, с особыми таинственными и срамными ритуалами во всяком случае не есть учение о вере в Бога. Оно стоит рука об руку с культом дьявола и с черными мессами.

Пока это еще не высказано «апостолами» «Нового Пути», но они становятся все откровеннее, и можно опасаться, что мы еще не то от них услышим, что они теперь говорят, а нечто еще более удивительное.

Примечания:

Впервые: Русский Вестник. 1904. №4. С. 749—754.

Стародум Николай Яковлевич (наст. фамилия Стечкин; 1864—1913) — писатель и журналист.

 

...хемницеровские метафизики. — Имеется в виду басня И. И. Хемницера «Метафизик» (1782—1784).

Он имел одно виденье... — Из стихотворения А. С. Пушкина «Жил на свете рыцарь бедный» (1829).

Источник: З. Н. Гиппиус: pro et contra / Сост., вступ. статья, коммент. А. Н. Николюкина. — СПб.: РХГА, 2008. — 1038 с. — (Русский путь).