Если гаснет свет — я ничего не вижу.
Если человек зверь — я его ненавижу.
Если человек хуже зверя — я его убиваю.
Если кончена моя Россия — я умираю.

Зинаида Гиппиус, «Так есть»

О Зинаиде Гиппиус. Критика, статьи, воспоминания

А. Н. Николюкин. ЗИНАИДА ГИППИУС И ЕЕ ДНЕВНИКИ (В РОССИИ И ЭМИГРАЦИИ)

Дневники Зинаиды Николаевны Гиппиус (1869—1945) — выдающийся литературный памятник, создававшийся на протяжении полувека.

Жанр дневника сложился в русской литературе в конце XVIII века, когда А. Т. Болотов составлял свои многотомные автобиографические записи, Н. М. Карамзин публиковал «Письма русского путешественника», вели записки Екатерина II, княгиня Дашкова и многие кавалеры и дамы высшего света. В XX веке дневники писали ученые и писатели, политики, художники и просто россияне.

З. Н. Гиппиус привнесла новое представление о дневнике в нашу литературу. Свои дневниковые записи она называла «мертвецами, лежащими в могиле», то есть предназначенными для публикации после смерти автора или во всяком случае очень не скоро... Но расскажем все по порядку.

Первоначально Гиппиус не намеревалась печатать свои дневниковые записи, особенно ранние («Дневник любовных историй», «О Бывшем»), в которых содержались ее интимные, самые дорогие и сокровенные размышления. Так, «Дневник любовных историй» был опубликован в Париже четверть века спустя после смерти автора и относится к периоду 1893—1904 годов. Это повествование о смысле любви в религиозной системе мировоззрения писательницы, рассказ о религиозно-духовных исканиях русской интеллигенции на рубеже двух столетий, о начале религиозно-философского движения в России, известного как духовное Возрождение начала XX века.

З. Гиппиус понимала любовь как воскрешение личности, слияние ее с Божественным началом и преодоление смерти. Любовь к Богу через любимого человека при абсолютном равенстве обоих любящих. Иначе она не мыслила себе плотской любви. Отказываясь от аскетизма, она утверждала (и в дневниках, и в ранних рассказах), что только в любви можно осуществить смысл и значение человеческого бытия.

Созданию «новой, внутренней церкви» среди друзей посвящен дневник Гиппиус «О Бывшем», начало которого выдержано в стиле евангельского сказа. Попытка пробудить «новое религиозное сознание», предпринятая Гиппиус вместе с ее мужем Д. С. Мережковским и другом Д. В. Философовым для основания «будущего Царства Божия» на земле, имела определяющее значение для всей жизни писательницы до революции.

Единение этих трех лиц и их усилия по созданию «нового религиозного сознания» З. Гиппиус именовала «Главным». История «Главного» началась в октябре 1899 года в селе Орлине, когда она была занята писанием разговора о Евангелии и к ней неожиданно вошел Дмитрий Сергеевич Мережковский и сказал: «Нет, нужна новая Церковь».

По возвращении в Петербург Гиппиус беседовала с Дмитрием Владимировичем Философовым и с Василием Васильевичем Розановым о том, что существующая церковь не может удовлетворить людей их круга, что церковь нужна как лик религии евангельской, религии Плоти и Крови... Как события развивались далее и повествуется в дневнике «О Бывшем», где понятие «Бывшее» становится синонимом «Главного».

Союз трех, где каждый отвечает за двух других, был заключен с совместной молитвой в Великий Четверг 29 марта 1901 года. С тех пор в течение десяти лет Гиппиус помнила и чтила этот день.

Дневник «О Бывшем» повествует не только о создании тайного и тесного кружка — Гиппиус, Мережковский и Философов, которые обменялись крестами, чтобы впоследствии трое могли стать тремя в одном, чтобы переживать символические тайны «одного», «двух» и «трех», но и о создании Религиозно-философских собраний и журнала «Новый путь», мысль о котором впервые зародилась у Гиппиус.

Молодая Зинаида Гиппиус — в мужском костюме с заложенными в карманы руками, рукава окаймлены кружевными манжетами, а изящные, длинные, тонкие ноги перекинуты одна на другую — была запечатлена на замечательном портрете Л. Бакста. Полуоткинувшись и склонив голову, с кокетливым задором взирала она на мир прищуренными близорукими глазами — «изломившаяся Гиппиус», символистка и декадентка, приятельница В. Брюсова, Н. Минского и А. Волынского, жрица чистого искусства, не считающаяся ни с какими предрассудками, как ее описал редактор парижских «Современных записок» М. В. Вишняк. Это было время самоутверждения Гиппиус: «Люблю себя, как Бога», «Хочу того, чего нет на свете».

Вишняк познакомился с нею в Париже в 1911 году, где она принимала гостей в сопровождении Мережковского и Философова. Трио показалось Вишняку не слишком привлекательным. Один только Философов держал себя просто. Но он был на положении «второй скрипки». «Первую роль играли Мережковские, которые не говорили, а вещали, не беседовали, а громили и пророчествовали, ни с кем не соглашаясь и оспаривая даже друг друга. Явственно звучало, что они не как все прочие, а особенные — из другого мира, если не вне сего мира. К окружавшим они снисходили, нисколько того не маскируя и как бы только жалея о потраченном зря времени»1.

Конечно, это не означало, что Мережковских не интересовали другие. Напротив, они интересовались многим и разным. Как-то в парижской гостиной оказалась бежавшая с каторги террористка Маня Школьник, бросившая бомбу в черниговского губернатора. Вскинув лорнетку на черной ленточке и наведя на Маню близорукий глаз, Гиппиус томно вопрошала: «Скажите, а как теперь, вы за террор или против него?» Это был интерес небожителя к антропоиду или к существу с другой планеты, вспоминает присутствовавший при этой сцене М. Вишняк. Террористка оробела и пыталась уклониться от ответа. Но не тут-то было: изысканная поэтесса продолжала наседать на заинтересовавшую ее разновидность «тоже человека».

Вышедшую в 1908 году под псевдонимом Антон Крайний книгу очерков З. Гиппиус назвала «Литературный дневник». Статьи, вошедшие в этот сборник, являются дневником скорее в историческом, чем в жанровом отношении. Всякий сборник, говорила писательница, — это «вчерашний день», а всякий «вчерашний день» — история, записанная автором на бумаге.

Почти все статьи «Литературного дневника» создавались перед революцией 1905 года, в «староцензурные» времена России, и в них видится писательнице «капля ее вчерашнего дня». Религиозно-философский журнал «Новый путь», для которого главным образом предназначались эти статьи, был стиснут в предреволюционные годы многочисленными видами цензуры: светской, церковной и цензурой так называемых друзей, особенно начинающих декадентов из журнала «Мир искусства».

В те времена, утверждает Гиппиус, всякое слово мистики считалось безумием, а слово «религия» — предательством. «Новый путь» выступил против материализма, ведущего к духовному оскудению человека и общества. Одной из задач журнала, с которой он успешно справился в то предгрозовое время, было доказать, что «религия» и «реакция», «мракобесие» отнюдь не синонимы. Задача, в сущности, скромная, — отмечает Гиппиус, — но при тогдашних условиях общественного мнения — почти невыполнимая.

В мозаику «Литературного дневника» входят заметки и статьи о литературе, искусстве и просто о жизни. Круг тем весьма разнообразен: театр Станиславского, проза Брюсова, смерть Чехова, творчество Горького, столь неоднозначное для Гиппиус. Примечательна статья «Влюбленность» о «плотовидце» В. В. Розанове, талант которого она высоко ценила и образ которого запечатлела, уже после его смерти, в воспоминании о нем (книга «Живые лица», 1925).

С исключительной прозорливостью аналитического ума видела писательница расстановку сил в литературе и обществе в канун революции. В очерке «Выбор мешка» она высказала наблюдения, не утратившие своей силы и посегодня: «Литература, журналистика, литераторы — у нас тщательно разделены надвое и завязаны в два мешка, на одном написано: "консерваторы", на другом — "либералы". Чуть журналист раскроет рот — он уже непременно оказывается в котором-нибудь мешке. Есть и такие, которые вольно лезут в мешок и чувствуют себя там прекрасно, спокойно. Медлительных поощряют толчками. На свободе оставляют пока декадентов, считая их безобидными, — для них, мол, закон не писан. Пусть перекликаются между собою, как знают, о своих делах, лишь бы "не портили нравы". Но журналисту (особенно журналисту), если он вздумает толковать о явлениях, подлежащих общественному вниманию, не позволят гулять на свободе: в мешок!»

Из дневников З. Гиппиус наибольшей известностью пользуются, пожалуй, ее «Петербургские дневники», дважды переизданные в США с предисловием Н. Берберовой (Нью-Йорк, 1982, 1990).

В наше смутное время «Петербургские дневники», в частности их предреволюционная часть, читаются с неослабевающим напряжением и пониманием горьких судеб страны. «Россия — очень большой сумасшедший дом. Если сразу войти в залу желтого дома, на какой-нибудь вечер безумцев, — вы, не зная, не поймете этого. Как будто и ничего. А они все безумцы». Или другое: «Отчего это у нас все или "поздно" — или "рано"? Никогда еще не было — "пора"».

«Петербургский дневник», изданный первоначально под названием «Синяя книга» (1929), Гиппиус вела с начала мировой войны. Жизнь Мережковских была, в общем, благоприятна для ведения подобных записей. Коренные жители Петербурга, они принадлежали к тому кругу русской интеллигенции, которую называли совестью России.

В пояснительных заметках «История моего дневника» Гиппиус писала о предвоенном Петербурге: «Разделения на профессиональные круги в Петербурге почти не было. Деятели самых различных поприщ, — ученые, адвокаты, врачи, литераторы, поэты, — все они так или иначе оказывались причастными политике. Политика, — условия самодержавного режима, — была нашим первым жизненным интересом, ибо каждый русский культурный человек, с какой бы стороны он ни подходил к жизни, — и хотел того или не хотел, — непременно сталкивался с политическим вопросом».

Политизация жизни и мышления уже в те годы достигла высокого уровня. Гиппиус, Мережковский, Философов не входили ни в одну из политических партий, но имели отношение почти ко всем. Лишь социал-демократическая партия, расколотая на большевиков и меньшевиков, была чужда им.

Первый «Петербургский дневник» открывается словами о мировой войне. Была японская, еще раньше турецкая, а теперь мировая. Такое было впервые в истории. Сразу возник вопрос: желать ли победы самодержавию? В. Д. Набоков, отец писателя и видный деятель кадетской партии, в своих воспоминаниях говорит о «военном энтузиазме» первых лет мировой войны: «Лозунг "война до победного конца" относится к позднейшему периоду, но корни его доходят до самых первых дней войны»2.

З. Гиппиус не была захвачена этим шовинистическим энтузиазмом, и тем объективнее были ее суждения об увиденном. В гостиных говорили все. Когда очередь дошла до Гиппиус, она сказала, что войну как таковую отрицает, ибо всякая война, кончающаяся полной победой одного государства над другим, носит в себе зародыш новой войны, порожденной национальным озлоблением побежденного.

В начале мировой войны Мережковский и Гиппиус по религиозным мотивам весьма отрицательно относились к войне, искали Царство Божие на земле. «Оба мы сказали решительное "нет!" войне»3, — вспоминала много лет спустя Гиппиус. В докладе, произнесенном в Религиозно-философском обществе в ноябре 1914 года, она утверждала, что война является осквернением человечества. Однако со временем пришла к мысли, что только «честная революция» может по-настоящему покончить с войной.

Подобно другим символистам, Гиппиус видела в революции великое духовное потрясение, призванное очистить человека и создать новый мир духовной свободы. Она полагала, что установление демократии даст возможность расцвета идеи свободы (в том числе религиозной) перед лицом закона. Религиозный анархизм ее прежних выступлений в Религиозно-философском обществе сменился верой в идею демократического государства. Революция воспринималась Гиппиус как исход «разрушительных» и «созидательных» сил, издавна дремавших в недрах России. Керенский представлялся человеком, который мог бы уравновесить эти две силы, выпущенные революцией на свободу, и преобразовать их в «творческую революционную Россию»4.

Гиппиус верила, что будет создана Свободная Россия — новая страна, какой еще не бывало в истории. Она надеялась, что революция раскрепостит людей и их религиозное сознание, которое долгие годы подавлялось самодержавием и церковью. И вся была в ожидании.

«Петербургский дневник» писался, по признанию Гиппиус, «около решетки Таврического дворца», где заседала Государственная дума. Мережковские жили на Сергиевской, 83 (ныне ул. Чайковского), напротив Таврического дворца. «По утрам в Таврическом саду небо розово светит. И розовит мертвый, круглый купол Думы», — записала Гиппиус в один из холодных зимних дней.

События развертывались с невиданной быстротой. В квартире 27 на Сергиевской раздавались телефонные звонки, приходили «исторические личности», особенно часто эсеры и кадеты, кипела напряженная работа мысли. Гиппиус изображает дело так, словно это и был центр, где решались многие политические вопросы того времени.

Год за годом шла мировая война. Все настойчивее утверждалась мысль о неизбежности надвигающейся революции. В начале января 1917 года Гиппиус записывает: «Во время войны революция только снизу — особенно страшна. Кто ей поставит предел?» Беспредел революции — массовый террор, уничтожение духовенства, крестьянства, интеллигенции, казачества, русской культуры и национальных меньшинств — уже стоял на пороге. Наступал трагический 1917 год.

В полной растерянности она заявляет в канун Февральской революции: «Если завтра все успокоится и опять мы затерпим — по-русски тупо, бездумно и молча, — это ровно ничего не изменит в будущем. Без достоинства бунтовали — без достоинства покоримся. Ну, а если без достоинства — не покоримся? Это лучше? Это хуже? Какая мука. Молчу. Молчу».

И вот «молниеносная революция», как называет Гиппиус Февраль 1917 года, свершилась. Как будто даже и «не заметили». В Императорском театре шел «Маскарад», публика пришла отовсюду пешком (трамваи не ходят), чтобы любоваться игрой Юрьева. А вдоль Невского стрекочут пулеметы. В это время (рассказ очевидца) шальная пуля застигла студента, покупавшего билет у барышника. И Гиппиус замечает: «Историческая картина! Все школы, гимназии, курсы — закрыты. Сияют одни театры и... костры расположившихся на улицах бивуаком войск... Из окон на Невском стреляют, а "публика" спешит в театр. Студент живот свой положил ради "искусства"...».

И вот все кончилось. Самодержавие пало. «Какие лица хорошие. Какие есть юные, новые, медовые революционеры. И какая невиданная, молниеносная революция. Однако выстрел. Ночь будет, кажется, неспокойная», — записывает она в первую ночь после революции.

И на следующий день, в первое утро революции: «В толпе, теснящейся около войск, по тротуарам, столько знакомых, милых лиц, молодых и старых. Но все лица, и незнакомые, — милые, радостные, верящие какие-то... Незабвенное утро, алые крылья и марсельеза в снежной, золотом отливающей, белости...»

Дневник 1917 года рисует картину сползания страны в бездну безумия. Из окон своей квартиры на Сергиевской Мережковские «следили за событиями по минутам». Гиппиус смотрела, как осенью того года обнажаются деревья Таврического сада. «Я следила, как умирал старый дворец, на краткое время воскресший для новой жизни — я видела, как умирал город... Да, целый город, Петербург, созданный Петром и воспетый Пушкиным, милый, строгий и страшный город — он умирал...» Но это уже при большевиках, после Октябрьского переворота, бросившего страну в гражданскую войну и разруху.

Пока было Временное правительство, оно воспринималось Гиппиус, Мережковским и их друзьями как свое и близкое. «Временное правительство — да ведь это все те же мы, — писала Гиппиус, — те же интеллигенты, люди, из которых каждый имел для нас свое лицо... (Я уже не говорю, что были там и люди, с нами лично связанные)». И среди них А. Ф. Керенский, о котором летом того года Гиппиус замечала уже скептически: «Керенский — вагон, сошедший с рельс. Вихляется, качается, болезненно, и — без красоты малейшей. Он близок к концу, и самое горькое, если конец будет без достоинства».

Гиппиус видела медовый месяц революции, и теперь ей предстояло увидеть ее «в грязи, во прахе и в крови». «Несчастная страна. Бог, действительно, наказал ее: отнял разум. И куда мы едем? Только ли в голод или еще в немцев и, сверх того, в царство Бронштейнов и Нахамкесов? Какие перспективы!» (запись 26 июля 1917 г.).

Блестяще рисует Гиппиус провокацию с так называемым корниловским заговором, чем весьма умело воспользовались большевики: «Такая удача привалила — "корниловщина"!» (запись 31 августа, не лишенная, возможно, позднейшей правки автора, дописывавшей иногда свои «предсказания»).

Рассказывая о миссии князя Г. Е. Львова в ставку к Корнилову — в известном смысле тайном поворотном пункте в политической истории 1917 года, — Гиппиус повествует, как Керенский затем арестовал посланного им Львова, заставив того по возвращении написать на бумаге «предложение» Корнилова, которое он выхватил из рук Львова и объявил «ультиматумом» Корнилова. Так началась борьба с «корниловщиной», а князь Львов оказался арестованным и помещенным в одну из комнат Зимнего дворца, где он провел первую ночь в постели с двумя часовыми в головах, а в соседней комнате, бывшем покое Александра III, Керенский пел рулады из опер...

Гиппиус замечает: «Что, еще не бред? Под рулады безумца, мешающего спать честному дураку-арестанту, — провалилась Россия в помойную яму всеобщей лжи».

Стиль и смысл записок 1917 года — телеграфно отрывистый, подчас сумбурный, противоречивый — передает атмосферу тех дней. И чем дальше читаешь, тем больше убеждаешься, что критерием истины и справедливости для Гиппиус является не та или иная партия, борющаяся за свои «классовые интересы», а Россия с ее муками и страданиями в революции. Именно эту мысль хорошо выразил друг Гиппиус В. В. Розанов в письме к первому переводчику «Капитала» К. Маркса в России Г. А. Лопатину: «Только мне ужасно жаль бедную Россию, которая решительно валится набок. А с той и другой стороны так самодовольно "стреляют"»5.

Особую неприязнь Гиппиус вызывали разрушители России большевики. «Главные вожаки большевизма — к России никакого отношения не имеют и о ней меньше всего заботятся. Они ее не знают, — откуда? В громадном большинстве не русские, а русские — давние эмигранты. Но они нащупывают инстинкты, чтобы их использовать в интересах... право не знаю точно, своих или германских, только не в интересах русского народа».

А потом наступил конец. 28 октября Гиппиус записывает: «Только четвертый день мы под "властью тьмы", а точно годы проходят». Последней точкой борьбы стало Учредительное собрание в Таврическом дворце. «И последний вечер — последняя ночь, единственная ночь жизни Учредительного собрания, когда я подымала портьеры и вглядывалась в белую мглу сада, стараясь различить круглый купол Дворца... "Они там... Они все еще сидят там... Что — там?"»

Лишь утром большевики решили, что довольно этой комедии. Матрос Железняков (он знаменит тем, что на митингах требовал непременно «миллиона» голов буржуазии) объявил, что утомился, и закрыл Собрание. Сколько ни было дальше выстрелов, убийств, смертей — все равно. Дальше — падение, то медленное, то быстрое, агония революции, ее смерть». «О, какие противные, черные, страшные и стыдные дни!» — восклицает Гиппиус и пишет 9 ноября 1917 года стихи о судьбе русской интеллигенции в страшные годы революции:


Лежим, заплеваны и связаны, 
По всем углам.
Плевки матросские размазаны
У нас по лбам.


Февральская революция была радость, как «вспыхнувшая зарница». Октябрьская — «тьма, грохот, кровь и — последнее молчание... Время остановилось. И мы стали "мертвыми костями, на которые идет снег"».

Этим образом из розановской книги «Опавшие листья» Гиппиус как бы отмечает различие в понимании России и революции. Для монархиста Розанова «омертвение» страны началось с Февральской революции, в которой он видел начало конца России и писал о «Распавшемся царстве». Для «дамы с лорнетом» (как позднее назвал ее Есенин) гибель России ассоциировалась с падением Временного правительства и разгоном Учредительного собрания.

«Между революцией и тем, что "сейчас происходит", — говорила Гиппиус, — такая же разница, как между сияющим тогдашним небом весны и сегодняшними грязными, темно-серыми, склизкими тучами». Государственный переворот 25 октября произвел на всю интеллигенцию, за редкими исключениями, тягчайшее впечатление: «Расстрелянная Москва покорилась большевикам. Столицы взяты вражескими — и варварскими — войсками. Бежать некуда. Родины нет».

В стране наступило, по словам Мережковского, «царство Антихриста». В Царском Селе убили священника за молебен о прекращении бойни (на глазах его детей), сообщает 3 ноября Гиппиус. Теперь она ополчилась на своих бывших друзей — Блока, Брюсова, Андрея Белого, ставших сотрудничать с новыми властями, которые для нее были воплощением «царства Дьявола». В феврале 1918 года она создает панихидную песнь России:


Если гаснет свет — я ничего не вижу.
Если человек зверь — я его ненавижу.
Если человек хуже зверя — я его убиваю.
Если кончена моя Россия — я умираю.


Но несмотря ни на что Гиппиус любит свою Россию и отказывается признать ее гибель навсегда. В декабре 1918 года рождаются строки, исполненные подлинной боли за грядущие судьбы Родины:


Она не погибнет, — знайте!
Она не погибнет, Россия.
Они всколосятся, — верьте!
Поля ее золотые.

И мы не погибнем, — верьте!
Но что нам наше спасенье:
Россия спасется, — знайте!
И близко ее воскресенье.


Гиппиус стала одним из немногих истинных летописцев событий 1917—1919 годов. Ее сведения нередко основывались на «слухах» — характерная черта массового сознания того времени. Однако она всегда стремилась отделить «слухи» от того, что ей сообщали лица осведомленные, в частности из Временного правительства.

По городу ходили слухи, что на рынках под видом телятины продавали мясо расстрелянных. Один из сотрудников Института экспериментальной медицины рассказывал Мережковским, что бульон для разведения бацилл изготовляется из пропускаемой сквозь мясорубку человеческой печени. А в Европе в это время рассуждали, возможна или невозможна эволюция русского коммунизма к свободе, равенству и братству.

Слухами жил город, слухами жили в доме Мережковских. «Все теперь, все без исключения, — носители слухов, — писала Гиппиус. — Носят их соответственно своей психологии: оптимисты — оптимистические, пессимисты — пессимистические. Так что каждый день есть всякие слухи, и обыкновенно друг друга уничтожающие. Фактов же нет почти никаких. Газета — наш обрывок газеты — если факты имеет, то не сообщает, тоже несет слухи, лишь определенно подтасованные».

Дневники с ноября 1917 до июня 1919 года считались утерянными, о чем Гиппиус упоминает в послесловии к «Синей книжке». Однако они сохранились в Отделе рукописей Государственной Публичной библиотеки в С.-Петербурге (ныне РНБ, фонд 481). Дневник за февраль — май 1918 года (Вторая Черная тетрадь) опубликован в журнале «Наше наследие» (1990, № 6) и посвящен в основном Брестскому миру и его восприятию в России. Сводную рукопись «Черных тетрадей» с 7 ноября 1917 года по 12 января 1919 года напечатала М. М. Павлова в историческом альманахе «Звенья» (М.; СПб.: Феникс: Atheneum, 1992).

Более двух лет прожили Гиппиус и Мережковский в «Совдепии», как именовали в те годы новые условия жизни многие из тех, кто оказались в эмиграции сразу после Октябрьского переворота 1917 года. Сначала это была эмиграция «внутренняя», превратившаяся со временем в фактическую.

О трагическом пути от Февраля к Октябрю и далее повествует в своей «Записной книжке» Мережковский: «Как благоуханны наши Февраль и Март, солнечно-снежные, вьюжные, голубые, как бы неземные, горние! В эти первые дни или только часы, миги, какая красота в лицах человеческих! Где она сейчас? Вглядитесь в толпы октябрьские: на них лица нет. Да, не уродство, а отсутствие лица, вот что в них всего ужаснее»6.

Гиппиус описывает наступивший в Петрограде голод. Мережковские продали все, что могли: платье, мебель, посуду, книги — и предвидели, что скоро продавать будет нечего. «Когда фунт хлеба — 300 рублей, а фунт мяса — 3000 — никаких денег не хватит, и голодная смерть глядит в глаза. Великий русский писатель Василий Васильевич Розанов умер от страха голода. Перед смертью подбирал окурки папирос на улицах».

В «Черной книжке» Гиппиус запечатлены многие факты и картины русской жизни послереволюционного времени, о которых у нас широко известно стало лишь в последние годы. Особенно запоминаются описания массовых расстрелов интеллигенции, дворян, офицеров. Близкий Мережковским человек, арестованный по доносу домового комитета, но через три недели выпущенный, рассказывал: «Расстреливают офицеров, сидящих с женами вместе, человек 10—11 в день. Выводят на двор, комендант, с папироской в зубах, считает, — уводят... Этот комендант (коменданты все из последних низов), проходя мимо тут же стоящих, помертвевших жен, шутил: "Вот, вы теперь молодая вдовушка. Да не жалейте, ваш муж мерзавец был. В красной армии служить не хотел"».

Гиппиус приводит рассказ о расстреле известного профессора римского права, преподавателя Училища правоведения, писателя Бориса Владимировича Никольского (1870—1919). Имущество и великолепная библиотека были конфискованы. Жена сошла с ума. Остались дочь 18 лет и сын 17 лет. «На днях сына потребовали во "Всевобуч" (всеобщее военное обучение). Он явился. Там ему сразу комиссар с хохотом объявил (шутники эти комиссары!): "А вы знаете, где тело вашего папашки? Мы его зверькам скормили". Зверей Зоологического сада, еще не подохших, кормят свежими трупами расстрелянных, благо Петропавловская крепость близко, — это всем известно. Но родственникам, кажется, не объявляли раньше. Объявление так подействовало на мальчика, что он четвертый день лежит в бреду. (Имя комиссара я знаю)». И что самое страшное — это не было исключительным, из ряда вон выходящим событием.

Характеризуя вождей революции, запустивших в действие эту «кровавую мясорубку», Мережковский отмечал в «Записной книжке»: «Среди русских коммунистов — не только злодеи, но и добрые, честные, чистые люди, почти "святые". Они-то — самые страшные. Больше, чем от злодеев, пахнет от них "китайским мясом"7. Так называлось мясо расстрелянных, будто бы продававшееся на рынке китайцами. Так начиналось истребление генофонда русского народа, русской культуры и интеллигенции.

З. Гиппиус «взорвала мосты» между собой и своими литературными друзьями, перешедшими на сторону большевиков. В январе 1918 года она приводит в «Черной тетради» перечень «интеллигентов-перебежчиков», а летом 1919 года высказывается пространнее: «Валерий Брюсов — один из наших "больших талантов". Поэт "конца века" — их когда-то называли "декадентами". Мы с ним были всю жизнь очень хороши, хотя дружить так, как я дружила с Блоком и А. Белым, с ним было трудно. Не больно ли, что как раз эти двое последних, лучшие, кажется, из поэтов и личные мои, долголетние, друзья — чуть не первыми перешли к большевикам? Впрочем, какой большевик — Блок! Он и вертится где-то около, в левых эсерах. Он и А. Белый — это просто "потерянные дети", ничего не понимающие, аполитичные отныне и довеки. Блок и сам как-то соглашался, что он "потерянное дитя", не больше... Все-таки самый замечательный русский поэт и писатель, — Сологуб, — остался "человеком". Не пошел к большевикам. И не пойдет. Не весело ему зато живется».

Гиппиус и Мережковский надеялись на свержение большевистской власти. Узнав о поражении Колчака в Сибири и Деникина на Юге, они решили бежать из России. Американская исследовательница жизни и творчества Гиппиус Темира Пахмусс пишет по этому поводу: «Их роль в культурной жизни столицы и влияние на прогрессивную часть столичной интеллигенции были исчерпаны. Не желая приспосабливаться к большевистскому режиму, они решили искать в Европе ту свободу, которая была попрана на родине»8.

Мережковский подал заявление в Петроградский совет с просьбой разрешить «по болезни» выехать за границу. Ответ был категоричен: «Не выпускать ни в коем случае», — в связи с чем Мережковский заметил: «С безграничною властью над полуторастами миллионов рабов, люди эти боятся одного лишнего свободного голоса в Европе. Замучают, убьют, но не выпустят»9.

В начале декабря 1919 года Мережковскому предложили произнести речь в день годовщины восстания декабристов на торжественном празднике, устроенном в Белом зале Зимнего дворца. «Я должен был прославлять мучеников русской свободы пред лицом свободоубийц. Если бы те пять повешенных воскресли, — их повесили бы снова, при Ленине, так же как при Николае Первом»10. Отказа же от выступления ему никогда не простили бы. И в тишине холодных и бессонных петроградских ночей Мережковские взвешивали две одинаково страшные возможности: «Жизнь в России — умирание телесное и духовное, — растление, оподление; а побег — почти самоубийство — спуск из тюремного окна с головокружительной высоты на полотенцах связанных... Что лучше, погибать со всеми или спастись одному?»

Сначала хотели бежать через Финляндию, потом через Латвию и, наконец, через Польшу. Три раза уже все было готово и только в последнюю минуту срывалось.


Декабрь морозит в небе розовом,
Нетопленый темнеет дом,
И мы, как Меншиков в Березове,
Читаем Библию и ждем...


Многие знали о предстоящем отъезде, по городу ходили слухи, и Мережковские жили под вечным страхом доноса. В конце концов путем унижений и обманов удалось получить бумажку на выезд из Петрограда — мандат на чтение просветительных лекций в красноармейских частях.

И вот в морозную ночь 24 декабря 1919 года чета Мережковских, их друг Д. В. Философов и Владимир Злобин, молодой секретарь Зинаиды Николаевны, покинули Петроград. Чувства Гиппиус при расставании с любимым городом выражены в стихотворении «Отъезд»:


До самой смерти... Кто бы мог думать?
(Санки у подъезда. Вечер. Снег.)
Никто не знал. Но как было думать,
Что это — совсем? Навсегда? Навек?


Как оказалось, уезжали навсегда. Мережковский вспоминал: «Мглисто-розовым декабрьским вечером, по вымершим улицам со снежными сугробами, на двух извозчичьих санях, нанятых за 2000 рублей, мы поехали на Царскосельский вокзал. На вокзале — последний митинг с речами коммунистов, с концертом оперных певичек и заунывным пением Интернационала». Вагон был завален сундуками и мешками. В купе для четырех было четырнадцать человек и такой воздух, что Гиппиус сделалось дурно.

Трое суток пути до Бобруйска были сплошным бредом: «Налеты чрезвычайки, допросы, обыски, аресты, пьянство, песни, ругань, споры, почти драки из-за мест, духота, тьма, вонь, ощущение ползающих по телу насекомых...»11

После прифронтового города латышский возчик повез глухими лесными дорогами и целиной по снежному насту. Наконец польский легионер пропустил их через линию польского фронта, и беглецы переехали заповедную черту, отделявшую «тот мир от этого».

Литературная репутация Мережковских привлекла внимание и вызвала интерес русских эмигрантов и польской шляхты в Минске, куда они первоначально попали. Они читали лекции, писали политические статьи в газете «Минский курьер», а в середине февраля 1920 года в сопровождении тех же Философова и Злобина переехали в Варшаву. Теперь они полностью погрузились в активную политическую деятельность среди русских эмигрантов и польской шляхты. В своем скромном номере «Краковской гостиницы» они принимали польских графов и епископов, членов Русского комитета, послов и консулов, репортеров и журналистов. В Варшаве жизнь снова наполнилась для них смыслом существования, борьбой за свободу России.

С нетерпением ожидала Гиппиус прибытия из Парижа Б. В. Савинкова, который должен был возглавить организованное сопротивление большевизму Она вела работу в польских кругах, близких правительству, против возможного заключения мира между Польшей и советской Россией. Философов был избран председателем Русского комитета, Гиппиус — редактором литературного отдела газеты «Свобода», где она печатала свои политические стихи.

Наконец из Парижа приехал Савинков, чтобы совместно с Мережковскими и Философовым обсудить новую линию в борьбе против большевиков. Зинаиду Гиппиус и Бориса Савинкова связывали близкие отношения и долголетняя дружба. Они познакомились после поражения революции 1905 года, когда в ее стихах проявился особый интерес к теме «насилия». Во время поездки на юг Франции она сблизилась с русскими политическими эмигрантами. В 1908—1914 годах ее встречи с Савинковым и другими членами «Боевой организации» происходили обыкновенно в Париже и на Ривьере. Позднее Гиппиус вспоминала: «Нам прежде всего хотелось вытащить его <Савинкова> из террора»12.

В результате этих встреч и бесед Савинков написал роман «Конь бледный», напечатанный в 1909 году под псевдонимом В. Ропшин. Гиппиус редактировала роман, придумала ему название, а затем привезла в Россию и напечатала в журнале «Русская мысль».

В 1917—1918 годах Мережковские часто встречались с Савинковым в Петрограде; Гиппиус возлагала большие надежды на Керенского и Савинкова как выразителей новых идей и стремлений русской интеллигенции после низвержения ненавистного для Мережковских самодержавия.

В Варшаве Гиппиус быстро разочаровалась в газете «Свобода», где ее, как она говорила, лишили какой бы то ни было свободы. Тогда она стала помогать Мережковскому в написании работы о Пилсудском, в котором они видели избранника Божьего для служения человечеству и для избавления всего мира от гибели, связанной с нашествием «безнравственного большевизма».

По мнению Мережковских, после катастрофы Октябрьского переворота в России Польша стала страной «потенциальной всеобщности», страной мессианства, которая может положить конец вражде разъединенных наций. Преодолев долголетнюю взаимную ненависть, Польша и Россия перед лицом общей опасности большевизма должны создать союз братских народов, объединенных любовью и дружбой ко всему человечеству.

Исходя из этих представлений, Гиппиус считала, что Пилсудский должен «снять маску» с русского отряда, составленного внутри польской армии из русских военнопленных разбитой под Варшавой армии Тухачевского. Она требовала от польского правительства открыто признать, что Польша воюет не против русского народа и России, а против большевизма.

Во всех польских газетах 5 июля появилось официальное сообщение правительства Пилсудского о том, что Польша борется не против России, а против ее правительства — большевиков. Это окрылило Гиппиус, которая считала, что большевики — враги не только польского народа и государства, но и всех других народов и государств. Немедленно после заявления правительства Пилсудского она, Мережковский и Философов написали воззвание к русской эмиграции и к русским в России по поводу войны в союзе с Польшей, призывающее присоединиться к этим силам.

Упованиям Мережковских на победу Пилсудского не суждено было сбыться: 12 октября 1920 года Польша и Россия подписали перемирие. После этого Гиппиус стала критически относиться к Пилсудскому и его правительству, которое вдруг официально объявило, что русским людям в Польше воспрещается критиковать власть большевиков, иначе они будут высланы из страны, а газеты закрыты.

Мир, заключенный Польшей с советской Россией, положил конец так называемому «Русскому делу» в Варшаве. Гиппиус обвинила правительство Пилсудского и другие европейские страны в том, что они «упустили момент» для выполнения своей великой миссии и не распознали той опасности для будущего, которую представляет собой большевистский строй. Через неделю, 20 октября 1920 года, Мережковские выехали из Польши в Париж, остановившись по дороге в Висбадене, а Философов остался с Савинковым и возглавил отдел пропаганды в Русском национальном комитете Польши.

История взаимоотношений Гиппиус — Философов — Савинков рассказана в дневнике Гиппиус «Коричневая тетрадь», являющимся своего рода эпилогом к трем более ранним дневникам: «Дневник любовных историй», «О Бывшем» и «Варшавский дневник». Темы и мотивы постоянно переплетаются в них, образуя прихотливый узор гиппиусовского повествования.

Эмигрантский период жизни и творчества З. Гиппиус привлекал главным образом внимание зарубежных критиков. Американский литературовед С. Карлинский назвал Гиппиус «Достоевским русской поэзии» и обратился к освещению сложных гомо- и гетерогенных отношений Сергея Дягилева и его двоюродного брата Дмитрия Философова, оставившего Дягилева и ставшего другом Гиппиус.

Темира Пахмусс подводит итог исканиям и разочарованиям писательницы после революции: «Безысходная тоска, сознание бесцельности существования без "Главного" ("нового религиозного сознанию" как "нового Иерусалима") и глубокая горечь звучат в каждой строке "Коричневой тетради", автор которой утратил все на свете: идеалы, дружбу, верность "Главному", любовь, смысл жизни. Потеря Философова, упреки ему в измене "Главному"; упреки Савинкову, "похитившему" Философова, в измене "Русскому делу" (освобождению России от большевиков); упреки Керенскому, предавшему Февральскую революцию и бросившему Россию на произвол большевиков и т. д. Конец всему, конец всего! — так формулирует с большой горечью свое заключение о событиях 1917—1925 годов Зинаида Гиппиус»13. Крушение судьбы и творчества писателя, обреченного на жизнь вне России, — постоянная тема поздней Гиппиус, до конца пытавшейся, однако, сохранить свое человеческое и литературное достоинство.


Гиппиус и в эмиграции оставалась последовательно верна эстетической и метафизической системе мышления, сложившейся у нее в предреволюционные годы, особенно в результате участия в Религиозно-философском собрании, преобразованном позднее в Религиозно-философское общество. Эта система полагалась на идеях свободы, верности и любви, вознесенной до Бога, до Небес, до Христа.

Поэт и литературный критик Ю. К. Терапиано (1892—1980), которого Гиппиус называла своим «постоянным другом и единомышленником», вспоминал о парижских годах жизни писательницы: «С самого начала Зинаида Гиппиус поражала всех своей "единственностью", пронзительно-острым умом, сознанием (и даже культом) своей исключительности, эгоцентризмом и нарочитой, подчеркнутой манерой высказываться наперекор общепринятым суждениям и очень злыми репликами. "Изломанная декадентка, поэт с блестяще отточенной формой, но холодный, сухой, лишенный подлинного волнения и творческого самозабвения", — так определяли Гиппиус»14.

Декадентская поэзия, символистские «бездны и тайны», а после революции неумение и нежелание понять значительность того, что произошло с Россией, ее «мстящие» и «гневные» стихи — все это, по свидетельству Юрия Терапиано, в конце жизни сменилось подлинно человеческими нотами, и даже ее «метафизика» стала иной, более примиренной, более мудрой.

Обосновавшись в Париже, где у них еще с дореволюционных времен сохранилась квартира, Мережковские возобновили знакомство с К. Д. Бальмонтом, Н. М. Минским, И. А. Буниным, И. С. Шмелевым, А. И. Куприным, Н. А. Бердяевым, С. Л. Франком, Л. Шестовым и бывшим председателем Религиозно-философского общества А. В. Карташевым. Во время поездок в Италию возобновились встречи и дискуссии с Вяч. Ивановым.

В 1925 году в Праге вышла книга «литературных портретов», живо и проникновенно воссозданных Гиппиус, — «Живые лица». В. Ходасевич в «Современных записках» высоко оценил художественное мастерство этих мемуаров и в то же время попытался опровергнуть некоторые «слухи», в частности о Горьком и Розанове, которыми пользовалась Гиппиус. Ответное письмо Ходасевичу, в котором она объясняла, что такое были «слухи» в то время (так, «слух» о расстреле известного журналиста М. О. Меньшикова оказался правдой), Гиппиус закончила словами: «Вы больше любите Горького, я — больше Розанова»15.

В 1926 году Мережковские решили организовать литературное и философское общество «Зеленая лампа», президентом которого стал Г. В. Иванов, а секретарем В. А. Злобин. Как вспоминает Ю. Терапиано, один из постоянных посетителей собраний «Зеленой лампы», Мережковские хотели создать нечто вроде «инкубатора идей», род тайного общества, где все были бы между собой в заговоре в отношении важнейших вопросов. Общество сыграло видную роль в интеллектуальной жизни первой эмиграции и в течение ряда лет собирало лучших представителей русской зарубежной интеллигенции.

Первое собрание «Зеленой лампы» состоялось 5 февраля 1927 года в здании Русского торгово-промышленного союза в Париже. Во вступительном слове Владислав Ходасевич напомнил о собраниях «Зеленой лампы» начала XIX века, в которых принимал участие молодой Пушкин. «Пламя нашей Лампы светит сквозь зеленый абажур, вернее, сквозь зеленый цвет надежды»16, — сказал в своем выступлении Д. Мережковский. Для Гиппиус зеленый цвет ассоциировался с верой в религию, в Россию, в высокие идеалы человечества.

Были прочитаны первые доклады: М. О. Цетлина «О литературной критике», Зинаиды Гиппиус «Русская литература в изгнании», И. И. Бунакова-Фондаминского «Русская интеллигенция как духовный орден», Георгия Адамовича «Есть ли цель у поэзии?». Стенографические отчеты первых пяти собраний напечатаны в журнале «Новый корабль», основанном Гиппиус. Однако в дальнейшем ввиду возникших трудностей с проверкой стенографических текстов и для того, чтобы не связывать выступающих на собраниях, решено было печатание отчетов прекратить.

З. Гиппиус в своем докладе отметила особую миссию русской литературы в изгнании — необходимость учиться истинной свободе слова. «Научиться свободе — что это значит?.. Это значит найти для себя, для всех и для каждого максимум ее меры, соответствующий времени. А выучиться свободе — пожалуй, главная задача, заданная эмиграции»17. Гиппиус предлагала отказаться от узости, от партийности и даже от многих прежних «заветов», которые теперь уже не могут соблюдаться.

Главной темой русской зарубежной литературы Гиппиус считала правду изгнанничества. Сопоставляя эту литературу с советской, она предлагала конкретный исторический подход к этим двум явлениям. «Ведь когда мы просто литературу советскую критикуем, мы делаем не умное и, главное, не милосердное дело. Это все равно, как идти в концерт судить о пианисте: он играет, а сзади у него человек с наганом и громко делает указания: "Левым пальцем теперь! А теперь вот в это место ткни!" Хороши бы мы были, если б после этого стали обсуждать, талантлив музыкант или бездарен!»18

Этот образ «человека с наганом» воспринимался Гиппиус достаточно широко — как «приказ собственной воли» («становясь на горло собственной песни», как выразился Маяковский). Такое понимание восходит к ее статье «Как пишутся стихи» (созданной в том же 1926 году, что и известная статья Маяковского с аналогичным названием), в которой утверждается преемственность русской культурной традиции русского зарубежья.

Собрания «Зеленой лампы» были доступны немногим. На каждое собрание по списку приглашались литераторы, философы, журналисты, а при входе секретарь В. А. Злобин взимал с каждого небольшую плату для покрытия расходов по найму зала.

Около девяти часов вечера зал обыкновенно был уже полон. И. А. Бунин с супругой, Б. К. Зайцев, М. А. Алданов, А. М. Ремизов, Н. А. Тэффи и другие литераторы занимали место в первом ряду. Часто бывали редакторы журнала «Современные записки» М. В. Вишняк, В. В. Руднев и И. И. Бунаков-Фондаминский, а также И. П. Демидов и С. И. Талин из «Последних новостей», С. К. Маковский из «Возрождения». Участниками прений были философы Н. Бердяев, Л. Шестов, К. Мочульский, Г. Федотов.

Собрания начинались точно в девять. Мережковский, Гиппиус и председательствующий Георгий Иванов с очередным докладчиком выходили на сцену из-за кулис и размещались по установленному раз навсегда порядку за большим столом, покрытым зеленым сукном, символизирующим «Зеленую лампу» пушкинских времен. Председательствующий объявлял очередной вечер общества открытым, и докладчик начинал доклад. Реплики с мест и всякие попытки перебивать докладчика не допускались. Лишь изредка, во время доклада Мережковского, Зинаида Гиппиус вдруг вставит реплику, но и ее председатель немедленно призовет к порядку. По окончании доклада объявлялся перерыв, во время которого Г. Иванов устанавливал список оппонентов.

Аудитория первых лет существования «Зеленой лампы» была очень внимательной и чуткой, и, по воспоминаниям современников, каждый вечер вызывал потом долгие обсуждения присутствовавших. После прений и ответов докладчика Мережковский иногда произносил заключительное слово. «Все бывшие посетители собраний "Зеленой лампы" помнят, вероятно, каким сильным и опасным противником был Мережковский, обладавший редким ораторским талантом и умевший вовремя бросить самые убийственные для оппонента реплики. Он говорил, как бы думая вслух — спокойно, четким и всем слышным голосом, почти не делая жестов»19.

Немало легенд распространялось о религиозных воззрениях Мережковского и Гиппиус как до революции, так и в период эмиграции. Еще в Петербурге, когда начались собрания Религиозно-философского общества, какой-то рецензент объявил, что там все занимались «богоискательством». Как вспоминал позднее Мережковский, он и другие участники этих собраний ни в каком «богоискательстве» не нуждались. Однако в дальнейшем термин «богоискательство» был навязан марксистской критикой своим противникам и вошел в работы советских историков и философов.

С годами Гиппиус менялась, оставаясь внутренне той же, или, как выражалась она сама, изменялась, но не изменяла. И вдруг она оказалась в одиночестве среди эмигрантских литераторов. Молодежь, младшее литературное поколение, начавшее писать уже в эмиграции, постоянные посетители «воскресений» у Мережковских и «Зеленой лампы», застали Гиппиус уже другой — обращенной к вечной теме «Сияния», как называлась книга ее стихов, вышедшая в Париже в 1938 году. В ней было много горечи и разочарования, она стремилась понять новый мир и нового человека, чем этот человек жив, во что верит и что в нем истинно. Однако в чем-то основном, главном, этот новый мир от нее ускользал.

В поэзии и в жизни сердца у Гиппиус преобладало рациональное начало. Даже в Бога она верила умом, хотела верить в бессмертие души, но ей не было дано тех интуитивных прозрений, которые знал А. Блок. «Очарования», «прелести», «душевной теплоты» в ней быть не могло, отмечали современники. «Но в ней есть порой холодный блеск взлетающей с земли ввысь ракеты — ракеты, обреченной неминуемо разбиться о какое-нибудь небесное тело, не будучи в состоянии вернуться назад и рассказать нам о том, что там происходит. И еще — много горя, боли, одиночества»20.

Тема свободы оставалась главной для Гиппиус на протяжении всех 22 лет собраний «Зеленой лампы», прекратившей свое существование с началом второй мировой войны в 1939 году. Еще при обсуждении в 1927 году ее доклада «Русская литература в изгнании» она с чувством горечи говорила: «Некогда хозяин земли русской, Петр, посылал молодых недорослей в Европу — на людей посмотреть, поучиться "наукам". А что если и нас какой-то Хозяин послал туда же, тоже поучиться — между прочим и науке мало нам знакомой — Свободе? И недоросли плакались. И недорослям путь назад был заказан, пока своего не исполнят. Мы тут стонем с утра до вечера: Россия, Россия, — к ней тянемся да еще гордимся — мы стоим лицом к России. А что, если отдавая все время на это стояние, мы так и осуждены стоять и никакой России не получим?»21

Много лет спустя, летом 1938 года, Гиппиус написала статью «Опыт свободы» для вышедшего в следующем году под редакцией ее и Мережковского сборника «Литературный смотр». Беспощадно и точно говорила она о свободе слова в эмиграции и в прежней России, о мере свободы и значении этого понятия. «Пусть не говорят мне, что в России, мол, никогда не было свободы слова, а какой высоты достигла наша литература! Нужно ли в сотый раз повторять, что дело не в абсолютной свободе (абсолюта вообще и нигде не может быть, ибо все относительно); мы говорим о той мере свободы, при которой возможна постоянная борьба за ее расширение. Довоенная Россия такой мере во все времена отвечала: даже при Некрасове (его борьба с цензурой велась открыто и успешно); о годах нового века нечего и говорить... Но признаем: общая свобода в России прогрессировала медленно, и понятие ее медленно входило в душу русского человека. Он — не писатель только, а вообще русский человек — не успел еще ей как следует выучиться, когда всякую школу захлопнули... Русский человек (все равно кто, хотя бы и старый интеллигент-свободник) — еще не понимает, например, что атмосфера свободы дается лишь тому или тем, кто сам свою свободу, — свою собственную — умеет ограничивать; и сам за это, и за себя, отвечает»22.

В сентябре 1928 года Мережковские приняли участие в Первом съезде русских писателей-эмигрантов, организованном югославским правительством в Белграде. При Сербской академии наук была создана издательская комиссия, которая начала выпускать «Русскую библиотеку». В нее вошли книги русских писателей в эмиграции: Бунина, Куприна, Мережковского, Гиппиус, Шмелева, Ремизова, Бальмонта, Амфитеатрова, Тэффи, Северянина и других.

Через полгода после съезда писателей русского зарубежья в Белграде вышла «Синяя книга» Гиппиус, рукопись которой в 1927 году привез из Ленинграда друг В. Злобина, секретаря Мережковских. Это был один из немногих счастливых моментов в эмигрантской жизни писательницы, считавшей эту рукопись погибшей. Еще больше, чем неожиданное возвращение рукописи, поразило Гиппиус ее содержание, когда она стала перечитывать ее: «Читать собственный отчет о событиях (и каких!), собственный, но десять лет не виденный — это не часто доводится. И хорошо, пожалуй, что не часто... Если ничего не забывать, так и жить было бы нельзя... Да, забвение нам послано как милосердие».

Н. Н. Берберова в предисловии к американскому переизданию «Синей книги» и других дневников Гиппиус отмечает, что перед нами исключительный документ исключительной эпохи России. Все лица — видные деятели Февральской революции, знакомые и друзья Мережковских. «Впрочем, сказать «обоих Мережковских», пожалуй, будет не совсем справедливо. Д. С. всю жизнь интересовался книгами, идеями и даже фактами (правда, не личными фактами отдельных людей, но фактами общественно-историческими) гораздо сильнее, чем самими людьми. З. Н. — наоборот. Она каждого встречного немедленно клала, как букашку, под микроскоп и там его так до конца и оставляла»23.

В 1940 году Мережковские переехали в Биарриц, а вскоре Париж был оккупирован немцами, все русские журналы и газеты закрыты, и эмигрантам пришлось забыть на время о литературе и стараться «не служить у немцев».

Отношение Гиппиус к фашистской Германии было довольно сложным. С одной стороны, для нее был неприемлем любой вид деспотизма, с другой, ненавидя большевизм, она готова была сотрудничать хоть с дьяволом. В этом смысле она приближалась к беспринципности «классовой морали» большевиков. В письме В. Злобину 26 октября 1936 года она называла Гитлера «идиотом с мышью под носом», но надеялась, что он поможет сокрушить большевизм в России и освободить ее родину. Эти чувства Гиппиус подогревались также тем, что оставшиеся в Ленинграде ее сестры Татьяна и Наталья были арестованы.

И все же, несмотря на страстное желание видеть Россию свободной, Гиппиус никогда не сотрудничала с гитлеровцами во время войны. Близко знавший ее Ю. Терапиано подчеркивает, что она всегда была подлинной русской патриоткой, глубоко любящей свою родину. Во время советско-финской войны ее симпатии были не на стороне Финляндии.

В своей книге Ю. Терапиано рассказывает о злополучном выступлении Мережковского по радио о нападении Германии на СССР. Летом 1941 года он лежал в парижской больнице после тяжелой операции, когда Гитлер напал на Россию. В палате было радио, и больные с внимание слушали новости. «Как русский я сделался главным комментатором событий, должен был объяснять и рассказывать моим коллегам по палате все, о чем они спрашивали. В смысле отношения к событиям наши взгляды совершенно совпадали. Французы желали победы России — России, а не большевикам, и понимали, какой катастрофой для всего мира явилась бы победа Гитлера. И вот однажды, в послеполуденное время, наше радио стало передавать чью-то взволнованную речь. Говоривший сравнивал Гитлера с Жанной д'Арк, призванной спасти мир от власти дьявола, говорил о победе духовных ценностей, которые несут на своих штыках немецкие рыцари-воины, и о гибели материализма, которому во всем мире пришел конец.

Сначала я не очень вникал в эту речь (пропаганды в то время всегда было достаточно), но вдруг мой сосед итальянец громко воскликнул:

— Это — ваш! Ведь говорит ваш великий писатель Мережковский, тот, который писал о нашем Леонардо да Винчи!

— Traitre, collabo! — отчеканил один из французов.

Никогда мне не было так обидно, так горько и так стыдно за русского. Потом, через много лет, я нашел объяснение этому поступку Мережковского и если не извинение для него, то объяснение, почему он совершил такую ошибку. Но в тот момент я был потрясен и совершенно убит: ведь Мережковский столько лет был для нас всех олицетворением духовного и возвышенного начала»24.

Как позднее выяснилось, Мережковского привели на немецкое радио В. Злобин и одна их иностранная знакомая, думая, что подобное выступление может облегчить их тяжелое материальное положение. Сделано это было без ведома Зинаиды Николаевны. Она, как рассказывают, чуть не умерла от возмущения, когда узнала об этой речи. «Теперь мы погибли!» — воскликнула она, однако и в этом случае не оставила в «беде» своего Дмитрия, с которым неразлучно прожила 50 лет.

Эта радиоречь, напечатанная в одной из русских нацистских газет, стала началом конца Мережковского. Когда осенью 1941 года Мережковские вернулись в Париж, от них отвернулись почти все не только в литературном мире, но и в обществе.

В. А. Мамченко, единственный верный «друг номер один», как его называла Гиппиус, рассказывал, что получаемые сведения о зверствах немцев в России и их нескрываемые захватнические намерения сильно охладили германофильские симпатии Мережковского и незадолго до смерти, последовавшей 7 декабря 1941 года, он начал критиковать «Жанну д'Арк — Гитлера».

И после смерти мужа Гиппиус оставалась верна себе, своим трансцендентальным принципам. Узнав о смерти Мережковского уже после похорон, Ю. Терапиано, «несмотря на бойкот», решил пойти навестить с друзьями Зинаиду Николаевну. «В гостиной нас встретила З. Гиппиус, такая же, как всегда, и усадила на тех же местах, как прежде... Разговор начался самый обыкновенный, литературный, как на очередном воскресенье, как ни в чем не бывало!.. Смущенные таким поведением Гиппиус, мы не знали, как выразить ей цель нашего визита, как вдруг Гиппиус, обращаясь к Ю. Фельзену, который на что-то возразил ей, самым спокойным голосом сказала:

— Подождите. Сейчас Димитрий вернется с прогулки, он объяснит вам... — А Злобин из своего угла сделал нам знак, чтобы мы не протестовали. Провожая нас, Злобин на лестнице объяснил нам, что со дня смерти Мережковского Зинаида Гиппиус не в себе. Она сначала хотела выброситься из окна гостиной (выходившего на улицу), а затем вдруг успокоилась, говоря, что Дмитрий Сергеевич жив, что он живет тут же, хотя и невидимый, и стала вести с ним разговоры, — а в остальном, прибавил он, она как будто совсем нормальная, совсем та же»25.

Имена Гиппиус и Мережковского остаются в истории русской литературы неразрывно связанными, как то было и в самой жизни. А. Белый, набросавший в книге воспоминаний «Начало века» немало саркастических портретов современников, писал, что многие эссе и статьи Гиппиус появились в печати за подписью Мережковского и что она постоянно снабжала его новыми идеями для книг. Однако при этом почти что стыдилась своего интеллектуального и поэтического превосходства и всячески стремилась помогать мужу в осуществлении его религиозно-литературных замыслов. Думается однако, что в этой смиренной характеристике больше слышится голос самой З. Гиппиус, чем Андрея Белого.


Одним из важнейших вопросов жизни русского литературного зарубежья на протяжении многих десятилетий было сомнение, возможно ли подлинно художественное творчество в отрыве от родной почвы. Некоторые просто так и утверждали: «Невозможно». И. А. Бунин решительно возражал им: «Мне было тяжело слышать повторение, что мы задыхаемся, погибаем. Я от этого отмахиваюсь всегда. Я не вижу задыхающихся. Говорят: там счастливые, а мы здесь... Переселение, отрыв от России — для художественного творчества смерть, катастрофа, землетрясение... Выход из своего пруда в реку, в море — это совсем не так плохо и никогда плохо не было для художественного творчества... Но, говорят, раз из Белевского уезда уехал, не пишет — пропал человек»26.

Г. Адамович также выступил против того, что в эмиграции творить невозможно. У Гиппиус, видевшей известную ущербность литературы в изгнании, этот вопрос приобрел несколько иной аспект: как могло случиться, что после десяти лет, в которые рушилось полмира, все погибло для эмигрантов, люди продолжают писать в Париже так же и о том же, что и раньше.

Зинаида Гиппиус — одна из центральных фигур Серебряного века русской поэзии, религиозного Возрождения начала века и литературы русского зарубежья. Как и другие символисты, она отвергала позитивизм и приложение материализма к проблемам искусства и литературы. Отклоняя социологизированное понимание искусства, идущее от Чернышевского, Михайловского, Плеханова, она проявляла свое уважение к общечеловеческой культуре, противополагая идеи свободы утвердившемуся в советской России тоталитаризму.

Попытка создать единую, подлинно экуменическую церковь, сколь бы ни казалась эта идея устарелой в современном мире, все еще волнует читателей своими духовными провидениями и проповедью любви, которая должна стать основой идеального человеческого общества. Так считают те, кому дороги гуманистические ценности, защищенные литературой русского зарубежья в самые трудные и трагические для русской культуры годы.


А. Н. Николюкин

Примечания:
  • 1. Вишняк М. З. Н. Гиппиус в письмах // Новый журнал. Нью-Йорк. 1954. № 37. С. 184—185.
  • 2. Набоков В. Временное правительство (Воспоминания). М.: Мир, 1924. С. 93-94.
  • 3. Гиппиус-Мережковская З. Дмитрий Мережковский. Париж: YMCA-Press, 1951. С. 215.
  • 4. Pachmuss Т. Zinaida Hippius. An intellectual profile. Carbondale, Edwardsville: Southern university press, 1971. P. 193.
  • 5. Русская мысль. Прага. № 3/5. С. 332.
  • 6. Мережковский Д. С., Гиппиус З. Н. и др. Царство Антихриста. München: Drei Masken Vcrlag, 1922. С. 236.
  • 7. Там же. С. 241.
  • 8. Расhmuss Т. Польша, 1920 / Cahiers du monde russe et soviétique. Paris, 1979. T. 20. № 2. P. 227.
  • 9. Царство Антихриста. С. 243.
  • 10. Там же. С. 244.
  • 11. Царство Антихриста. С. 246.
  • 12. Гиппиус-Мережковская З. Дмитрий Мережковский. С. 163.
  • 13. Pachmuss Т. Польша, 1920. С. 231.
  • 14. Терапиано Ю. Литературная жизнь русского Парижа за полвека (1924—1974): Эссе, воспоминания, статьи. Париж; Ныо-Йорк: Альбатрос, 1987. С. 34.
  • 15. Гиппиус З. Письма к Берберовой и Ходасевичу. Ann Arbor: Ardis, 1978. С. 41.
  • 16. Терапиано Ю. Литературная жизнь русского Парижа... С. 38.
  • 17. Там же. С. 52.
  • 18. Терапиано Ю. Литературная жизнь русского Парижа... С. 51.
  • 19. Там же. С. 41.
  • 20. Терапиано Ю. Литературная жизнь русского Парижа... С. 36—37.
  • 21. Там же. С. 69.
  • 22. Литературный смотр: Свободный сборник / Ред. З. Гиппиус и Д. Мережковский. Париж, 1939. С. 9—10.
  • 23. Гиппиус З. Петербургские дневники: 1914—1919. Изд. 2-е. Нью-Йорк: Телекс, 1990. С. 14.
  • 24. Терапиано Ю. Литературная жизнь русского Парижа... С. 94.
  • 25. Там же. С. 95—96.
  • 26. Терапиано Ю. Литературная жизнь русского Парижа... С. 65.
Источник: Гиппиус З. Н. Собрание сочинений. Т. 8. Дневники: 1893—1919. — М.: Русская книга, 2003. — 576 с., 1 л. портр.