Твое холодное кипенье 
Страшней бездвижности пустынь.
Твое дыханье — смерть и тленье,
А воды — горькая полынь.

Зинаида Гиппиус, «Петербург»

О Зинаиде Гиппиус. Критика, статьи, воспоминания

А. Богданович. <«ЗЕРКАЛА»>

А. И. БогдановичА. И. Богданович

<...> «Зеркала» — претенциозно озаглавила г-жа Гиппиус второй томик своих рассказов.

Смысл этого заглавия выясняет в первом рассказе сумасшедшая, по мнению которой есть «длинный-предлинный ряд зеркал: все равные, кривые, косые, ясные, мутные, маленькие, большие. И все в одну сторону обращены. А напротив — дух. Не знаю какой, только великий дух. И он в этих зеркалах отражается. Каждое зеркало, как умеет, его отражает. Потом раз, два, момент жизни кончен, зеркало затуманилось, разбилось — и дух не отражается. Мы говорим исчез. Неправда — есть! Только мы не видим, потому что не отражается. Зеркала разные бывают, вогнутые, выгнутые... а дух один... Сами отражения, кругом отражения, и выйти из них, из отражений, нельзя, пока зеркало не разбилось...» Все — только отражения, жизнь только и прекрасна, как отражение неуловимой и недосягаемой красоты. Все реальное, что мы принимаем за ее сущность, пошло, ничтожно и мелко.

Философия далеко не новая и не оригинальная, припутанная к бессвязному, странному рассказу, в котором действуют больные, ненормальные люди. Г-жа Гиппиус предпочтительно останавливается на странных и болезненных явлениях жизни, ее привлекает все экстравагантное, почти чудовищное. Она, видимо, подражает Достоевскому, но, не обладая ни его могучим талантом, ни силой психологического анализа, создает вычурные положения, ни на чем не обоснованные поступки героев, которые то ходят как сонные мухи, то кидаются из окна четвертого этажа или стреляются, убивают друг друга и вообще проделывают уму непостижимые вещи. Жаль становится не героев, которые не внушают ни малейшей симпатии и даже не интересуют читателя своими дикими странностями, а самого автора. Что-то чувствуется в нем изломанное, напряженное, взвинченное, истеричное. Отсутствие таланта и содержания г-жа Гиппиус стремится возместить выдумкой. Ей кажется, чем неестественнее, тем поразительнее и глубже.

Два года тому назад г-жа Гиппиус выступила с томиком рассказов, которые, по ее велеречивому заявлению, должны были знаменовать нарождение новой красоты. Увы! в новом томике обещанной красоты не народилось. Если среди прежних произведений ее можно было отметить несколько недурных вещей, свидетельствовавших о небольшом даровании, в котором было все же нечто свое, то в «Зеркалах» исчезло «свое», осталось только мучительное и бессильное напряжение дать что-то, в чем и сам автор, видимо, не дает себе отчета.

В первом рассказе «Зеркала» два героя, один нечто вроде Аримана, другой — Ормузда, стихийное безотчетное зло и столь же стихийное добро, между которыми стоит «она», колеблющаяся, кому отдать преимущество и решающая в конце концов вопрос весьма просто и тривиально — завладеть обоими, устроив то, что до тонкости разработано французами, в виде «тройственного союза у домашнего очага». Но такой конец показался и автору уж слишком простым, в особенности после всех высокопарных рассуждений о «зеркалах », отражениях великого духа и прочих материях важных. Происходит новая тасовка карт, т. е. героев. Одного г-жа Гиппиус отправляет в Тартар, мрачную страну Эреба, героиню — в Париж, а добродетельного Ормузда оставляет на берегу Средиземного моря мечтать о новой красоте.

Такова в сжатых словах сущность этого крайне неудачного в художественном отношении рассказа. Чтобы придать ему хоть что-нибудь свое, г-жа Гиппиус вводит описание сумасшедшего дома, не имеющего никакого отношения к теме, но это дает автору повод щегольнуть особой манерой живописи, в которой каждый штрих обозначает не то, что простец читатель привык понимать под ним. В этом и заключается оригинальничание автора, что он в простоте души принимает за оригинальность. Г-жа Гиппиус доводит эту манеру до смешного. Она говорит, положим, самую простую вещь, но вместо того, чтобы сказать ее просто, она тянет слоги, делает неправильные ударения, глотает буквы или сюсюкает. Вначале вы ничего не понимаете, но, вслушавшись, вы удивляетесь, узнав, положим, великую истину, что дважды два — четыре. Вот, напр., описание наружности дома для сумасшедших: «Показался дом, мутно-желтый, обнесенный высокими стенами и все-таки весь видный, точно стоящий на возвышении. Темнели малые пятна решетчатых окон. Бывают дома живые, бывают веселые и эффектные. Этот дом был не мрачен и не весел — он был похож на труп. Большой, окоченевший труп с незакрытыми, но невидящими глазами, с серыми тенями и грязными налетами на холодном теле», и далее в столь же изящном стиле: «лестница, с пролетами, затянутыми железной сеткой, точно гигантской паутиной»; «тяжелый и густой запах лежал неподвижно»; «слышался застывший смех» и т. д.

В другом рассказе «Живые и мертвые» героиня влюбляется в мертвых. Она живет на кладбище, любит бродить среди могил, где у нее есть свои любимцы и свои враги, с которыми она ведет нешумную беседу. «Шарлотта не любила похорон, не любила и боялась покойников. Скорее, скорее надо спрятать их в земле, насыпать красивый, правильный бугорок, положить свежий дерн. По утрам в сирени поет соловей, роса мочит дерн и черные крупные анютины глазки у креста. И их нет, тех длинных, холодных желтых людей, которых приносят в деревянных ящиках. Есть имя, быть может, есть воспоминание, след в сердце, и есть свежий дерновый бугорок. Шарлотта никогда не думала о костях людей, могилы которых она лелеяла и убирала. Они были всегда с нею, всегда живые, невидные, бесплотные, как звуки их имен, всегда молодые, неподвластные времени. В уголке, в конце второй боковой дорожки, были две крошечные могилки. Надпись на кресте гласила, что это Фриц и Минна, дети-близнецы, умершие в один день. Шарлотта особенно любила Фрица и Минну... Давно умерли Фриц и Минна. Судя по надписи, это было до рождения самой Шарлотты. Но они вечно остались для нее двухлетними детьми, маленькими, милыми, из году в год неизменными. Она сама садила им цветы и баловала их венками, искусно сделанными из ярких бус... Рядом на могиле какого-то Норденшильда, на руке громадного ангела в неестественной позе, некрасиво висел полузасохший венок. Шарлотта поправила венок и прошла. Она не любила Норденшильда. Вообще, могилы с гигантскими памятниками, всегда неуклюжими, с длинными надписями и стихами, очень не нравились ей: тут уже не было воспоминаний и не было тишины: ее нарушала суетливая глупость живых».

Мы нарочно привели эту длинную выдержку, чтобы показать, какими дешевыми эффектами располагает г-жа Гиппиус, когда думает быть архипоэтичной. Кому не приходилось тысячи раз читать такие описания кладбищ. Чтобы искупить эту банальную картину, автор сопоставляет ее дальше с лавкой мясника, думая контрастами дополнить картину.

И так всегда: или банальность, или чудовищная вычурность, — и ни следа не только новой, но и самой старой красоты. Лучше других рассказ «Родина», и именно потому, что автор не гонится здесь за миражом недосягаемой красоты, а рисует простую жизнь простых людей, умея найти в ней свою прелесть, подметить горе и радости этой жизни. В рассказе перед нами жизнь лестницы одного из огромных петербургских домов. Старый швейцар, полжизни проведший на этой лестнице, среди неумолчной сутолоки, грома и грохота улицы, тоскует о тихом покое родины, которая рисуется ему, как далекая-далекая мечта. Он даже забыл название этой родины. Она для него просто символ чистого, безмятежного покоя. В его бесхитростном, почти детски простом представлении мечта о родине получает глубокий, общечеловеческий смысл. Это «ни город, ни что», не имеющее «особых названий», определенных форм: это — противоположность пошлой, тягостной и бессмысленной сутолоки, в которой он прожил до старости и от которой только смерть является для него освобождением. Несмотря на вкрапленные местами черточки в чисто декадентском вкусе, рассказ оставляет впечатление грусти и тоски по лучшей жизни, более цельном и осмысленном существовании.

Этот коротенький и выдержанный очерк напоминает первые лучшие вещи г-жи Гиппиус, когда она еще не «углубляла» свой талант порывами к новой красоте. Жаль, что того же нельзя сказать о стихах, помещенных между рассказами. В прежних стихотворениях ее можно было натолкнуться подчас на искренний, живой стих, яркое сравнение, на вылившееся из души слово. В новых стихотворениях — одна трескучая декламация, образчиком которой может служить следующее стихотворение, озаглавленное «Любовь одна»:

 

Единый раз вскипает пеной —
       И разбивается волна.
Не может сердце жить изменой,
       Измены нет — любовь одна.

Мы негодуем, иль играем,
       Мы лжем — но в сердце тишина.
Мы никогда не изменяем:
       Душа одна — любовь одна.

Однообразно и пустынно,
       Однообразием сильна,
Проходит жизнь... И в жизни длинной
       Любовь одна, всегда одна.

Лишь в неизменном бесконечность,
       Лишь в постоянном глубина.
И дальше путь, и ближе вечность,
       И все ясней: любовь одна.

Любви мы платим нашей кровью,
       Но верная душа — верна.
И любим мы одной любовью...
       Любовь одна — как смерть одна.

 

Такой набор плохо связанных слов можно тянуть до бесконечности или оборвать в любом месте с равным успехом для автора и пользой и удовольствием для читателя. Нам искренно жаль, что искорка поэзии, теплившаяся в прежних стихотворениях автора, погасла, не оставив никакого следа. Что помешало разогреться ей, если не в яркое и теплое пламя, то хотя бы в ровный, приветливый огонек? Та же погоня за фразой, за вычурным словом, за небывалым эффектом, что погубило и вообще талант г-жи Гиппиус.

Этот упадок (декаданс) заметнее всего в ее самом большом по размерам произведении — «Златоцвет», от которого веет самой прозаической скукой, хотя всяких эффектов, начиная с заглавия, там рассеяно тьма. И здесь два героя, вожделеющие к героине, которая и есть златоцвет, чистый, свободный от житейских волнений и низменной прозы, высоко подымающий свою головку к свободе, красоте и свету. С одним из героев ее сближает вначале общность смутных порывов к красоте и эстетических взглядов, только он сам-то ей неприятен, чего он не хочет понять. К другому ее влечет глубина мысли и чистота души. Ни тот, ни другой не захватывают ее всецело, ее душа стремится к искусству, жаждет свободы, возможности всецело отдаться служению ему. Как и во всех произведениях г-жи Гиппиус, нет художественных характеров, а символы, по внешним описаниям которых мы должны догадываться о внутреннем содержании героев. Описания внешности, обстановки занимают главное место. Героиня носит особые костюмы, на эстраду читать стихи она выходит в белом платье с черными крыльями, дома ее кабинет тонет в полумраке и т. п. В заключение, когда героиня, после долгих колебаний, решает окончательно, что лишь в искусстве жизнь, первый герой, эстет и поклонник Уайльда, убивает ее, подозревая, что она хочет выйти замуж за чистого и глубокомысленного философа. Растянутость, повторения и мелочность описаний делают все произведение тяжелым и смутным, что не выкупается ни одной художественной, красиво написанной страничкой. У г-жи Гиппиус, вообще, нет силы для большой вещи, требующей широкого, обдуманного замысла и большой работы при выполнении. Ей, если удаются, то лишь небольшие вещицы, передающие мимолетное настроение или изображающие несложные характеры. Спутанность и смута воззрений автора здесь не так заметны, как в больших произведениях, где приходится иметь дело с разнообразными характерами и положениями. Еще одна черта в писаниях г-жи Гиппиус, — все ее персонажи не говорят, а рассуждают, как резонеры, что лишает их жизненности.

Из многочисленных беллетристических сборников, появляющихся обыкновенно в начале года, мы остановились на рассказах г-жи Гиппиус, потому что до сих пор она — самая видная представительница символического направления в беллетристике. Но, судя по понижению ее дарования за эти два года, можно думать, что символизму не суждено привиться у нас. Новых талантов того же направления не появляется, а прежние, несмотря на кратковременность существования, слабеют и не только не дают чего-либо нового, но повторяются и чахнут. Не скажем, чтобы мы особенно скорбели об этом, а все же жаль, что символизм не выразился у нас в чем-либо более сильном и ярком, чем творения г-жи Гиппиус.

Примечания:

Впервые: Мир Божий. 1898. № 2. Отд. II. С. 6—10. Подпись: А. Б.

«Любовь одна» — стихотворение, впервые опубликованное в «Северном Вестнике» (1896. № 12. С. 158); перепечатано в сборнике Гиппиус «Зеркала» (СПб., 1898).

«Златоцвет» — повесть З. Н. Гиппиус, опубликованная в «Северном Вестнике» (1896. № 2—4).

Источник: З. Н. Гиппиус: pro et contra / Сост., вступ. статья, коммент. А. Н. Николюкина. — СПб.: РХГА, 2008. — 1038 с. — (Русский путь).